Юн Айвиде Линдквист 
Движение. Место второе

Мастера ужасов – 

Трилогия места – 2

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=63069733
«Линдквист, Йон Айвиде. Движение. Место второе»: АСТ; Москва; 2020
ISBN 978-5-17-115250-5
Аннотация

В сентябре 1985 года юный Йон Линдквист, будущий писатель, приезжает в Стокгольм. Он хочет стать фокусником и снимает квартиру в ветхом здании рядом с Брункебергским туннелем. Довольно скоро он понимает, что с его новым домом творится что-то странное: ему постоянно кто-то звонит и спрашивает одного и того же человека, в квартире невозможно слушать музыку, так как порой из магнитофона доносятся зловещие звуки, птицы падают с неба, соседи ведут себя подозрительно, а в туннеле неприятно ходить, словно за прохожими из стен следит что-то живое. И вскоре Йон, сам того не желая, столкнется с иным миром, миром бескрайней зеленой равнины и неба без солнца, откуда приходят настоящие чудовища.

Йон Айвиде Линдквист
Движение. Место второе

John Ajvide Lindqvist
Rorelsen: Den Andra Platsen

© John Ajvide Lindqvist, 2015
© Яна Бочарова, перевод, 2020
© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2020
© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Магнусу Бодину и Карлу-Эйнару Хэкнеру
В реальности вы были в фантазиях

Снаружи

Прислушивайся к движению.
Совет, который Таге Эрландер дал своему преемнику Улофу Пальме, 1969

В Стокгольме на улице Лунтмакаргатан, 14, в окружении других домов стоит маленький домик, флигель. Когда я переехал сюда в сентябре 1985 года, мне было девятнадцать лет. Это было мое первое отдельное жилье, а вырос я в Блакеберге, на улице Ибсенгатан, где жил с мамой. К тому времени я уволился из школы продленного дня для младших школьников, где работал с тех пор, как окончил старшую школу, и даже расстался со своей первой и на тот момент единственной серьезной любовью – девушкой, с которой познакомился за несколько месяцев до этого.
Я переехал в город, чтобы впервые всерьез вступить во взрослую жизнь. Планировал зарабатывать на жизнь фокусами. За лето накопил начальный капитал – двенадцать тысяч крон – выступая на улицах в Старом городе и в парке Кунгстрэдгорден. Этого хватило на четыре месяца аренды квартиры.
Три тысячи крон за дом в центре – на первый взгляд большая удача, но это был вовсе не сказочный уголок в стиле Астрид Линдгрен, как могло бы показаться, а просто кирпичная коробка площадью двенадцать квадратных метров, куда почти не попадал дневной свет. Дом не был предназначен для проживания, и арендовать его приходилось не вполне официально. Договора я не подписывал.
Когда я пришел посмотреть дом в первый раз, моему взору открылся огромный письменный стол темного дерева, который занимал пятую часть помещения. На столе стоял потрепанный телефонный аппарат. По полу были разбросаны бумаги и лотерейные билеты, а сам пол был покрыт грязно-серым ковролином. Мне так и не удалось понять, чем занимались предыдущие жильцы, но тесное прокуренное пространство вызывало ассоциации с какой-то мелкой уголовщиной. Мужчины в потрепанных костюмах, переполненные пепельницы, и невнятное, отрывистое бормотание в замурзанную телефонную трубку.
В доме была раковина и плитка на две конфорки, но душа не было. В туалете размером два на два были унитаз без стульчака и умывальник с коричневыми разводами.
Как мне объяснили, душ был в прачечной общего пользования. Душ и ванна. Хоть дом и выглядел уныло, что-то в нем было притягательное, так что я въехал туда не откладывая.
Тридцать лет спустя я диву даюсь, в каких тяжелых бытовых условиях мне пришлось тогда прожить осень и зиму, но в молодости все представляется совершенно иным. Взор направлен в пока еще не ясное, но многообещающее будущее, а грязь и темнота дня текущего представляются просто временной трудностью. Есть же люди, которым еще тяжелее.
Я должен был стать фокусником. Я занимал неплохие места в соревнованиях в Швеции и в Скандинавских странах, у меня были визитки и рекламный буклет, и реквизит у меня тоже был. Но вот чего не было, так это достаточного количества выступлений, чтобы прокормиться. Переезд в центр был одним из элементов, призванных переломить эту ситуацию.
События, которые произошли за те почти шесть месяцев, что я прожил в своем флигеле, швырнули мою жизнь совершенно в другом направлении, да еще и заставили меня начать писать рассказы в жанре ужасов. Мы еще к этому подойдем.

* * *

Основное воспоминание о том периоде – это темнота. Мне все время приходилось бодрствовать в темноте. Частично из-за особенностей расположения дома, а частично из-за моего режима сна.
Здание стояло посреди узкого двора, куда практически не попадал солнечный свет. Так как все эти дома на четыре квартиры были построены там, где Брункебергская гряда шла под уклон, между входами в квартиры была разница в уровнях, и в две из них нужно было подниматься по лестнице, которая шла вдоль стены моего дома. Любой человек, который шел по лестнице, сразу мог заглянуть в мою каморку. Сейчас я бы купил тонкие занавески, чтобы отгородиться от взглядов, но в то же время не мешать тусклому дневному свету проникать в жилище. В свои девятнадцать лет я просто опускал жалюзи.
Все осложнялось тем, что я был и остаюсь полуночником. Нередко только в три или четыре утра я раскладывал матрас, стелил на него постельное белье и спал до двенадцати дня.
Пока я пил кофе и завтракал за письменным столом, проходило время, и иногда я выходил из дома только к двум часам дня, а зимними месяцами в это время уже начинает темнеть. Я довольствовался светом уличных фонарей и витрин, а когда был дома, то лампой дневного света – она заливала двенадцать квадратных метров холодным белым светом. Чаще всего я просто включал настольную лампу и проводил дни в полутьме.
Даже район по соседству отложился у меня в памяти как пространство, которое всегда было в тени. Когда я покидал свою хибару, то выходил через дверь на лестничную площадку с темно-серыми мраморными полами и коричневыми стенами, а потом, через внешние ворота, – на улицу Лунтмакаргатан. Несколько шагов вниз по пригорку – и я на улице Туннельгатан. Слева от меня по улице Свеавэген струился поток огней и автомобилей, а справа был въезд в Брункебергский туннель.
Мне еще придется вернуться к Брункебергскому туннелю в своем рассказе, но пока скажу только, что туннель, прорытый сквозь гряду, прилегал к зданию, частью которого был мой дом. На данный момент этого хватит. Мой обычный маршрут пролегал в другом направлении, вдоль узкого прохода улицы Туннельгатан среди слепых фасадов без окон. Там все время было влажно, и вода сочилась сквозь швы брусчатки. Пятьдесят шагов – и я оказывался у витрины магазина художественных принадлежностей «Декорима», подсвеченной мягким светом.
Еще оставалось полгода до того дня, когда фотографии этого места разлетелись по телеграфным проводам по всему миру, и меня самого начали разыскивать, но уже тогда я чувствовал: есть что-то особенное в этом месте, где теперь бронзовая табличка напоминает об убийстве премьер-министра Швеции Улофа Пальме.
Я часто там останавливался – то ли потому, что после прохода по темным галереям выходил на свет города, то ли потому, что этот малозначительный перекресток представлялся мне квинтэссенцией Стокгольма. 
Если бы ко мне подошел какой-нибудь турист, насмотревшийся городских достопримечательностей и наделавший фотографий отражения Городской ратуши в водах озера Меларен, видов с моста Вэстербрун и с палубы парома в Юргорден на фоне холмов района Сёдермальм, и спросил: «Куда мне сходить, чтобы открыть для себя настоящий Стокгольм за пределами музея «Васа» и Старого города?», я бы, скорее всего, ответил: «Встаньте на пересечении улиц Туннельгатан и Свеавэген. Замрите. Осмотритесь. Прислушайтесь. Подождите. Теперь можете ехать домой и рассказывать, что побывали в Стокгольме».
Все находится рядом, хотя само по себе это место ничего из себя не представляет. Оттуда можно пройти к станции метро «Хёторгет», виден голубой фасад концертного зала, а за ним – стеклянная стела на площади Сергельс-торг. За твоей спиной Брункебергский туннель, который соединяет районы Норрмальм и Эстермальм, а прямо рядом с тобой пульсирует перекресток главных городских артерий Кунгсгатан и Свеавэген. Там, где ты стоишь, ничего не происходит, но стоит только пройти несколько шагов в любом направлении – и все случится. Ты в центре оси.

* * *

Когда я переехал в свой флигель, оставалась неделя до выборов, и по всему городу были развешаны плакаты с портретами людей, которым было что сказать. Портреты яппи, который сидит в спортивном автомобиле и хочет навести порядок в экономике, и подобных ему персонажей. Право впервые голосовать на выборах я получил еще до отъезда из Блакеберга и планировал отдать свой голос за социал-демократов. Отчасти потому, что еще дома симпатизировал левым, отчасти потому, что альтернативные варианты казались отвратительными. Что-то с этими буржуазными мордами было нечисто, а Пальме оставался Пальме.
Сначала темнота не имела значения. Был сентябрь, стояло бабье лето, и у меня был медовый месяц с городом, куда я устремлялся за светом и воздухом. Я проводил дни, слоняясь по округе, или никуда не ходил. Обычный житель Стокгольма.
Я захаживал в кондитерскую в башне Кунгстурнет, пил там кофе с молоком, читал Стига Дагермана и интересничал. А иногда часами простаивал перед экранами в музыкальном отделе универмага «Оленс» и смотрел клипы Мадонны, «Уэм» и «А-ха». В том же отделе я иногда воровал пластинки: выносил их, прикрыв рукой. По вечерам и по ночам занимался фокусами.
В конце сентября в Копенгагене должен был начаться конкурс иллюзионистов всей Скандинавии, и я задался целью занять первое место в категории микромагии – фокусов в прямом контакте со зрителем. Победа в конкурсе украсила бы мое резюме, если бы мне пришлось наниматься в какой-нибудь ресторан, чтобы выступать перед посетителями. Микромагия требует технического мастерства, потому что зрители находятся всего в нескольких метрах от тебя. Движения рук должны оставаться незаметными.
Когда мне было тринадцать, я целую неделю проходил, пряча в ладони монетку в пять крон, чтобы натренировать естественные движения пальцами и ничем не выдавать, что в руке что-то есть. Когда мне было пятнадцать, натер кожу на этой же ладони до крови, чтобы получился бугорок, который позволил бы проделывать трюк с монетой, обманувшей земное притяжение. Фокусы стали моей страстью и моим призванием.
Два раза я занял второе место в чемпионате Скандинавии среди юниоров. В Копенгагене я в первый раз должен был соревноваться со взрослыми, и, по правде говоря, был уверен, что шансы мои невысоки. Но я собирался попробовать. Двойной подъем, пальмирование и выступ у меня получались неплохо, а выступления на улице научили меня, что важно привлекать внимание публики: использовать приемы контакта с уличной аудиторией.
Уже третью или четвертую ночь подряд я просиживал за письменным столом перед зеркалом, тренируя движения рук: прикрыть монету и не прикрывать монету – эти движения должны выглядеть абсолютно  одинаково. Именно в этот момент зазвонил телефон. Было чуть больше часа ночи, и я не понял, кто может меня разыскивать в это время, но отвлекся от своих упражнений и поднял трубку.
– Слушаю, это Йон.
Прошла пара секунд, а потом на другом конце провода прозвучал приглушенный мужской голос:
– Можно Сигге?
– Вы не туда попали, – сказал я. – Тут нет никакого Сигге.
Собеседник снова помолчал. И сказал:
– А он тут был?
– Нет. И не будет.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что не знаю никакого Сигге.
– Да ладно, знаешь. Все знают Сигге.
– А я вот не знаю.
Человек на другом конце провода вздохнул так, как будто мой отказ признать очевидное лишил его сил. Я почти уже повесил трубку, но тут он спросил:
– А чем это ты занимаешься?
– Что?
– А чем это ты занимаешься? Прямо сейчас?
Я взглянул на реквизит, лежащий передо мной. Коврик для фокусов, монета и колода карт. Здесь нелишним будет добавить, что мне было девятнадцать лет. Сейчас бы я наверняка как-нибудь отшил его и положил трубку. У меня есть семья, дом, устоявшаяся жизнь. А в девятнадцать лет границы немного размыты, поэтому я ответил:
– Упражняюсь.
– Упражняешься в чем?
– В фокусах, – сказал я не без гордости.
Человек на другом конце провода подвел итог:
– Не спишь посреди ночи и упражняешься в фокусах.
– Ну да. Выходит, так.
– И чего ты этим хочешь добиться?
В том, как он задал вопрос, вроде бы не было ничего обидного. В его тоне чувствовалась искренняя заинтересованность. Ответ был очевиден, и я его и озвучил:
– Через пару недель будет чемпионат Скандинавии и…
Собеседник меня оборвал:
– Нет-нет. Чего ты хочешь добиться?
– Не понимаю, что ты имеешь в виду.
– Ну. Подумай об этом немного.
Разговор прервался, и я остался сидеть с телефонной трубкой в руке. Трубка была прикреплена все к тому же телефонному аппарату, который стоял в доме в первый раз, когда я его увидел. Я его почистил и сменил номер. Внезапно меня пронзила неожиданная мысль: а ведь старый номер мог сохраниться в самом аппарате.
Чего ты хочешь добиться? 
Речь могла идти о телефонном розыгрыше. Этаком экзистенциальном Телефонном Калле, который в случайном порядке звонил незнакомым людям и подвергал сомнению их жизненные устремления. Я снова взялся за свою монету, потому что коронное движение Хань Пинь Чжина у меня пока не получалось.
Я промахнулся десятки раз, прежде чем осознал, что бросаю монету автоматически, а мысли блуждают где-то далеко.
Чего ты хочешь добиться? 
Я хотел притвориться, что бросаю монету правой рукой, но на самом деле придержать ее и выпустить монету из левой ладони, чтобы казалось, что это упала монета из правой руки. Хотелось проделать это так, чтобы никто ничего не заподозрил, даже если будет знать, как это делается. Это было практически невозможно, но именно этого я и хотел добиться. Я уже повторил движение пятьдесят или шестьдесят раз, чтобы добиться своего теперешнего уровня. Но по-прежнему не отточил движение до совершенства. Не хватало последнего уровня, чтобы движение, наконец, выходило автоматически.
Навык фокусника развивается скачкообразно. Вы без устали работаете над движением, и внезапно в один прекрасный день наступает тот самый качественный переход. Все нужные мышцы ладони, пальцев и предплечья срабатывают вместе, и движение получается таким же естественным, как если бы вы взяли в руку вилку.
Этого я и хотел добиться перед чемпионатом, но пока чувствовал себя рассеянным. Руки двигались механически, без изящества. Я решил: на сегодня хватит, надо принять душ и лечь спать. Взял чистое белье и полотенце и отправился в прачечную.

* * *

Прачечная была полна противоречий. С одной стороны, она была вырублена в толще горы впритык к Брункебергскому туннелю, и в ней ощущалась тяжесть породы, давящая на голову и на тело; с другой стороны, там было чисто, светло и хорошо пахло. Внутри было две стиральные машины, два сушильных барабана и сушильный шкаф. Еще там стояли стол, на котором можно было сложить белье, и неожиданно удобный стул, на котором можно было посидеть и подождать, пока машины закончат работать. Внутри была дверь, которая вела в душевую.
Душевая не могла похвастаться такой же опрятностью, как остальная часть прачечной. Ванна была старая, с потрескавшейся эмалью, и грязь навсегда въелась в трещины, а душевая лейка проржавела, и вода текла только из половины отверстий. На полу лежал стертый кафель, а в потолке над ванной по штукатурке тянулась длинная трещина. Как будто специально для того, чтобы печальное состояние душевой не бросалось в глаза, под потолком там горела единственная тусклая лампочка.
Вид помещения, встроенного в скалу, мог вызвать клаустрофобию, когда я стоял в ванне и мылся под слабыми струйками душа. Думаю, что всему виною были скалы. Я не мог их видеть, но мог ощущать  их вокруг себя, ощущать их древность и тяжесть.
Обычно я принимал душ быстро, чтобы поскорее выйти из душевой в освещенную прачечную, – так я сделал и в тот вечер. Вышел из темноты с полотенцем на плечах и сел на стул, потому что меня начало накрывать старое и привычное ощущение.
В это время суток прачечную можно было считать частью моего собственного жилища, потому что после десяти часов никто больше ею не пользовался. Я положил руки на подлокотники, прикрыл глаза и затаил дыхание. Не думаю, что мои кошмары можно было назвать «тревогой» – из уважения к тем, кто на самом деле страдает от этого состояния, но все-таки это было некое ее подобие. Невнятное беспокойство, мрачный океан, который накатывал на дальний берег у меня в груди.
Прачечная помогала. Свет, который проникал сквозь закрытые веки, аромат соседского чистого белья. Хотя сейчас этим местом пользовался только я, все-таки это было коллективное пространство, которое смягчало одиночество. Я как можно более спокойно дышал через нос, вдыхая микроскопические частицы жизни соседей.
Как часто случалось со мной бессонными ночами, ко мне возвратилось воспоминание о ребенке в лесу. У меня внутри будто что-то заперли на замок, что-то мешало мне почувствовать единение с другими людьми и обрекало на одиночество. Ключ к этому замку был спрятан в происшествии с ребенком в лесу, но я не мог его отыскать.
Я просидел, наверное, пятнадцать минут, сжимая подлокотники, и наконец решился. Чтобы по-настоящему повзрослеть, нужно было расстаться с демонами детства, ну или, по крайней мере, назвать их по имени.
Я вышел из прачечной и вернулся домой за письменный стол, где отложил свой реквизит в сторону, а вместо него выложил на стол блокнот и ручку. Никогда раньше я не пытался ничего написать таким образом, поэтому, чтобы раскачаться, начал выводить текст рассказа о ребенке в лесу так, как пишут сказку.

* * *

Однажды много лет назад, в местечке, что звалось Блакеберг, жил мальчик, которому больше всего нравилось проводить время в лесу. Другие дети обычно дразнили его, называли Поросенком, говорили, что он противный урод. В конце концов мальчик и сам в это поверил и удалился в свой лес. 
На самом деле лес был полосой посадок между улицей Ибсенгатан и озером Рокста-трэск. Там, высоко на дереве, мальчик соорудил себе шалаш из веток и дощечек. Каждый день после школы мальчик сидел в своем шалаше и мечтал о мирах, похожих на наш, но все же абсолютно других. О мирах, где его любят и где он важен. Он грезил о сверхспособностях и друзьях-вампирах, разыгрывал сцены отмщения, в которых он срубал головы тем, кто его мучил, или предавал их огню. 
Однажды в начале сентября мальчик, как обычно, пришел к своему шалашу. С собой у него были шоколадки «Дайм» и «Япп», которые он украл в магазине «Сабис». Он хотел съесть шоколадки, мечтая о будущих победах. 
Уже подойдя к дереву и глядя вверх на шалаш, он понял, что что-то не так. Сквозь дно шалаша виднелось что-то красное, чего не было в предыдущие дни. Он также заметил движение, но, когда мальчик попытался окликнуть того, кто двигался, ответа он не получил. 
Мальчик был смелым только в своих фантазиях, так что он чуть было не убежал домой в надежде, что проблема разрешится сама собой и тот кто был в шалаше, исчезнет на следующий день. Но что-то смутное почудилось ему в этом осторожном движении, которое он заметил, и это заставило его все-таки полезть на дерево. Внутри шалаша, забившись в угол, сидел мальчик пяти-шести лет Он был одет в рваную и выцветшую стеганую куртку и грязные спортивные брюки. Лицо у ребенка было исцарапанным и грязным, а глаза – испуганными. Больше всего он был похож на беженца с войны, например войны между Ираном и Ираком. Но внешность у него была шведская. 
– Привет – сказал мальчик этому ребенку. – Что ты тут делаешь? 
Ребенок пристально смотрел не говоря ни слова Когда мальчик залез в шалаш ребенок еще больше вжался в угол, как будто мог протиснуться через стенку и исчезнуть. Мальчик сел в противоположный угол и потер лоб. Выглянул наружу. Такие маленькие дети не должны быть одни в лесу. 
– Где твои родители? 
Что-то изменилось в лице малыша, будто туча набежала. Мальчик наклонился немного вперед и спросил: 
– Хочешь, поищем твоих родителей? 
Глаза ребенка распахнулись еще шире, и он так незаметно покачал головой в знак отрицания, что это больше походило на дрожь. 
– Ну, – сказал мальчик – И что мы тогда должны делать? 
Ребенок ничего не ответил, и мальчик достал свои шоколадки У ребенка в глазах блеснул интерес, и мальчик протянул ему одну из шоколадок. 
– Хочешь? 
Очень осторожно, словно это была не шоколадка, а кобра, готовая в любой момент броситься и укусить, ребенок протянул руку и взял ее. Что-то странное было у него с пальцами: они торчали в разные стороны. Как только ребенку удалось утянуть шоколадку на безопасное расстояние от дающего, он разорвал обертку и вцепился в шоколадку зубами с такой силой, что в рот попали и частицы оберточной бумаги Малыш жевал и одновременно сопел носом. 
– Ого, – сказал мальчик – Ты здорово проголодался, да? 
Мальчик посмотрел на вторую шоколадку, взвешивая все «за» и «против». Есть ему не очень-то хотелось, но от сладкого он бы не отказался. Но когда ребенок проглотил первую шоколадку, мальчик протянул ему и вторую. 
– Вот Эту тоже возьми. 
В этот раз ребенок взял угощение быстрее. Мальчик сидел в своем углу и смотрел, а малыш громко хрустел воздушным миндалем из шоколадки Это было немного забавно. Как наблюдать за домашним животным. 

Пока я писал, наступил рассвет и через жалюзи стали проникать слабые лучи солнца. На последних предложениях у меня отяжелели веки, и я отложил ручку. Я не знал, насколько хорошо было мое начинание, но в любом случае я к нему приступил.
Вытащив матрас и постелив белье, закутался в одеяло и еще долго не спал, размышляя, что написать дальше. Я впервые столкнулся с творческим восторгом и творческими муками и решил, что хорошего в этом процессе все-таки больше. По мере развертывания повествования история утрачивала свое пугающее, бесформенное состояние и превращалась в нечто, что можно покрутить и повертеть, рассмотреть со всех сторон. Таким образом, с ней уже можно было как-то справиться.

* * *

На следующий день я испытал что-то вроде социального шока, потому что мне пришлось поговорить с двумя моими соседями.
Хотя я много времени проводил в прачечной, я до сих пор не пользовался ею по прямому назначению, но вот, наконец, мой мешок из ИКЕА для грязной одежды увеличился настолько, насколько уменьшился мой чистый гардероб, так что я забронировал себе время для стирки.
Ушло довольно много времени на то, чтобы разобраться, как работают стиральная машина и сушилки, и я израсходовал свое время почти полностью. Оставалось всего пять минут, когда я уложил чистую одежду в мешок, и в тот же момент в дверях показался опрятный господин.
– Я как раз закончил, – сказал я.
Он помахал рукой, показывая, что не это его интересует, и спросил:
– Это ты живешь во флигеле?
Я не был уверен в законности своего пребывания там, поэтому промычал что-то неопределенное и покачал головой таким образом, что это движение можно было истолковать как угодно. Он все равно расценил мой ответ как положительный, потому что сказал:
– Хорошо. Приятнее как-то, когда здесь по вечерам горит свет.
Его дружелюбный настрой меня успокоил, и я спросил:
– Вы знаете, кто здесь жил раньше?
– Ну. Какие-то люди появлялись и исчезали. Как-то подозрительно все это выглядело, если понимаешь, о чем я.
Я вытряхнул остатки чистой одежды из сушильного барабана и почистил фильтр. Когда я уходил, то прошел мимо его корзины с грязным бельем. Рубашки, брюки и трусы. Странно, но все это было аккуратно сложено. Перед  стиркой. Я попрощался и пошел к себе.
Разложил постиранную одежду и решил отправиться пообедать в высоком здании Кунгстурнет. С собой захватил блокнот и ручку, чтобы иметь возможность продолжить свою историю, если будет необходимо. Выходя из двора, я столкнулся с соседкой, на которую уже обращал внимание раньше. Это была пожилая дама: ей было где-то между шестьюдесятью и семьюдесятью. Ее квартира располагалась уровнем выше моего дома, и я научился узнавать ее шаги по лестнице, когда она шла мимо моего окна.
Я часто видел ее с маленькими детьми разных возрастов и сделал вывод, что она активно занимается внуками. Когда столкнулся с ней в воротах, оказалось, что так оно и было. За левую руку ее держал мальчик лет семи.
– Ага, – сказала она и с интересом посмотрела на меня. – А вот и наш новый управдом, не так ли?
Тогда я еще не знал, что означает управдом,  но понял, что речь идет о моем жилище. Вдохновленный предыдущим общением с вежливым соседом, я решился ответить:
– Да, так и есть.
Женщина протянула мне руку для рукопожатия.
– Эльса Карлгрен, – сказала она и наклонилась к мальчику. – А это Деннис, мой внук.
Мальчик стеснительно на меня посмотрел и стал рассматривать свои шнурки и одновременно тянуть бабушку за руку. Я достал монетку в пять крон и показал Деннису, потом спрятал монетку и снова вытащил ее, но уже у него из уха. Я не был уверен, что это уместно, но, повинуясь минутному импульсу, снова показал ему монетку и сказал:
– Возьми. Если хочешь.
Деннис покачал головой и еще более пристально уставился себе на ноги, а Эльса сказала:
– Смотри, как он умеет.
Она улыбнулась мне и пошла к лестнице, держа Денниса за руку. На мгновение я сам ощутил себя ребенком, который не знает, как все устроено, и вышел из двора.
Доев салат с тунцом и взяв кофе, входивший в стоимость обеда, я вытащил блокнот и прочитал то, что написал ночью. Невероятно, как неприятное происшествие утрачивает свою остроту, стоит его только изложить в виде рассказа. Не поэтому ли писатели занимаются своим ремеслом?
Все произошло в точности так, как я описал, но было невозможно передать все нюансы и ощущения, которые в моей памяти были связаны с тем случаем и превращали его в настоящий живой материал. Запах ржавчины от куртки малыша, полоски грязи у него на шее и кривые пальцы, похожие на детали сломанного механизма. Я не смог описать этого тогда и не могу описать этого сейчас. И сейчас, и тогда я, по сути, могу написать только «сначала произошло то, а потом произошло это», но истинное ощущение произошедшего ускользает от изложения.

Я наклонился над блокнотом и продолжил писать, и мне не было никакого дела до того, насколько интересно я выгляжу.

* * *

– Как тебя зовут? 
Ребенок не ответил. Теперь его лицо было испачкано не только грязью, но и шоколадом. Малыш открыл рот будто хотел что-то ответить, но вместо этого высунул язык и облизал губы Мальчик вздохнул. 
– Ты понимаешь, что я говорю? 
Ребенок кивнул так же малозаметно, как раньше покачал головой. Все его движения были мелкими и медленными, так что трудно было понять, как он вообще забрался в шалаш. 
– Меня зовут Йон, – сказал мальчик. – Мне двенадцать лет. А тебе сколько? 
Ребенок вытянул вперед одну руку и поднял кривые растопыренные пальцы, которые как будто сначала отвалились, а потом неправильно приросли обратно. Пять. Жест сопровождался неопределенным движением головы Как будто он точно не знал. Общение пошло на лад, и мальчик воодушевленно спросил: 
– Ты живешь здесь? В Блакеберге? 
Ребенок продолжал молча смотреть, и мальчик почувствовал сомнение. Что делают в таких ситуациях? Наверное, звонят в полицию. Из-за магазинных краж у мальчика случались пересечения с полицией. Но в любом случае следовало звонить туда. В полицию. 
– Слышишь, – сказал мальчик. – Как там тебя зовут. Мне нужно кое-куда позвонить, кому-то, кто… 
Ничто не указывало на то, что ребенок понимает сказанное, так что мальчик кивнул сам себе, как бы подтверждая истинность собственных слов. Когда он уже вылезал из шалаша, чтобы побежать домой и набрать 90 000, ребенок что-то сказал. 
– Что? – спросил мальчик – Что ты сказал? 
– Чертов, – прошептал ребенок – Чертов маленький засранец. 
Ребенок произносил эти слова без эмоций, смотря в пол. 
– Что ты такое говоришь? – спросил мальчик. – Я тебе ничего не сделал. 
– Убью тебя, засранец. 
Мальчик был неглуп. Может он и был противным уродом но не глупцом Он понял что угрозы ребенка направлены не на него: малыш просто повторял слова, которые где-то услышал. Если бы мальчик позвонил в полицию, если бы он… 
выдал малыша…
…Что бы тогда произошло? Они бы разыскали родителей ребенка, или он попал бы в лапы социальной службы. Может быть, мальчику и самому бы досталось, потому что полиция считала его «трусливым воришкой». У мальчика до сих пор оставался только горький осадок от попыток обратиться к взрослым за решением проблем. 
– Погоди, – сказал мальчик. – Принесу кое-что. Он выбрался из шалаша и побежал домой. 
А ведь довольно интересно было бы завести домашнее животное. Продумать, что нужно животному, чтобы у него все было в порядке. Познания мальчика о маленьких детях были ограниченны потому что он рос без братьев и сестер, зато у него пару лет жил кролик, и этот опыт он хотел теперь использовать. 
Что-нибудь поесть, что-нибудь попить, где-то поспать. Вот с туалетом было сложнее. Лучше всего, если бы ребенок делал свои дела в лесу, но мальчику показалось, что он не хочет покидать шалаш. 
В подвале мальчик нашел старый и затхлый спальный мешок и ведро с крышкой. Он запихнул спальный мешок в ведро и зашел в квартиру, взял там хрустящие хлебцы, рыбную икру в тюбике и несколько яблок и положил все это в полиэтиленовый пакет вместе с рулоном туалетной бумаги и бутылкой воды. 

* * *

Пока я писал, в кафе уже не осталось обедающих. Я постучал ручкой по бумаге, как будто просил разрешения войти в свою собственную историю.
Как человек становится тем, кем становится? Банальный ответ заключается в том, что мы состоим из суммы выбранных нами альтернативных вариантов и поступков, которые мы совершили. Но почему мы выбираем именно ту, а не иную альтернативу, поступаем так, а не иначе? Можно пытаться искать ответ, все дальше углубляясь в свое прошлое, как ребенок, который постоянно спрашивает «почему?», пока не вернешься к тому, что происходило с тобой в роддоме.
Но даже если удастся получить поминутное описание первых дней твоей жизни, все равно из него невозможно вывести все твои решения. Бывают моменты неуверенности, бывают моменты рывков, и, возможно, именно такие рывки нас и создают. В эти моменты мы действуем из собственных побуждений, не принимая во внимание предыдущий опыт.
История с ребенком в лесу и стала для меня таким переломным моментом. Я постучал ручкой по бумаге и заметил, что делаю, только когда осознал, что звук кто-то повторяет.
Я перестал стучать и поднял глаза. За угловым столом в глубине кафе сидел мужчина в затасканной серо-коричневой одежде, из-за которой он сливался с деревянной обшивкой стены. У мужчины были жидкие волосы и лишний вес, и он смотрел на меня выпученными глазами, стуча при этом пальцем по столу рядом со своей чашкой кофе. Когда наши взгляды встретились, он заговорщицки ухмыльнулся.
Я улыбнулся ему в ответ, а внутри меня все сжалось, потому что мне пришло в голову: я вижу вполне правдоподобную копию самого себя через 30 лет. Может быть, я по-прежнему сидел бы в одиночестве в кафе в здании Кунгстурнет и прятался от света. Неверные решения вели бы меня по неверным дорогам. Я взял блокнот и ручку и вышел на улицу.
Я должен добиться успеха в искусстве фокусов, и тогда я не окажусь в этом углу. Следовало бы немедленно пойти домой и продолжить упражняться, но меня охватило беспокойство, и вместо этого я зашагал по направлению к площади Стуреплан, где уселся на скамейку и перечитал написанное.
В моем напряженном состоянии мне казалось: все зависит от того, удастся ли написать историю, от того, продолжу ли я записывать, что тогда произошло. Я встал со скамейки и поспешил вдоль улицы Биргер-Ярлсгатан, чтобы пройти через Брункебергский туннель и скорее добраться до дома.
В то время туннель выглядел по-другому. Теперь он представляет собой футуристическую конструкцию, которая вписалась бы в декорации фильма «Чужой», а тогда туннель был грубым, суровым сооружением, и потолком ему служили голые скалы. Когда я зашел в туннель, послышалась музыка. Внутри стоял бард с гитарой и пел «Никто уже не помнит». Подходя к певцу, я достал монетку в пять крон, от которой отказался Деннис. Мы, уличные артисты, должны поддерживать друг друга.
«Не помнит никто, а вот я не забыл, ведь каждая ночь навевает все больше….»
Летние дни в Старом городе и в Кунгстрэдгордене утомили меня бесконечными перепевками «Дома восходящего солнца», «Отеля „Калифорния”» и «Лестницы в небо», так что за нетривиальный выбор мелодии стоило отблагодарить певца монеткой, которую я и бросил в его шляпу, проходя мимо.
– Спасибо, брат. Послушай, – сказал он и перестал играть. Я остановился и повернулся. Мужчина не был похож на обычного уличного музыканта. На нем были брюки цвета хаки с проглаженными швами и белая рубашка с короткими рукавами. На ногах у него были мокасины, какие обычно носят на палубах яхт. Он мог быть аудитором, который вдруг решил заняться музыкой.
– Да? – сказал я и посмотрел в его голубые глаза, окруженные мимическими морщинками. Мужчина скользнул взглядом по потолку туннеля и сказал:
– Оно растет, да?
Я сделал еще один шаг вперед, думая, что не расслышал.

– Что?
– Оно растет. Да? Давление. Растет.
Ну, вот и объяснение нашлось. Мужчина был не в себе, вышел за рамки социальных норм, и, возможно, его одежда была попыткой это компенсировать.
– Ага, – сказал я, что ни к чему не обязывало. – Удачи!
Я помахал ему на прощание, как машут ребенку, развернулся и продолжил свой путь. За моей спиной бард запел «А это ведь уже любовь, что за проклятье», и под эту песню я прошел туннель и вышел на улицу Туннельгатан.

* * *

Когда я приближался к шалашу, то заметил, как он изменился. Это уже была не просто шаткая конструкция из попавшихся под руку дощечек и веток, нет, – шалаш стал хранилищем, и живое содержимое хранилища издало такой вздох, что мальчик ускорил шаги на подходе к шалашу. 
– Ты еще там? 
Вопрос был лишним. Мальчик понимал, что ребенок на месте, ведь когда в абсолютно темной комнате есть кто-то, кроме тебя, – это всегда чувствуется. Но мальчик не хотел напугать ребенка и решил предупредить о своем возвращении. Он оставил ведро на земле, чтобы суметь забраться на дерево. 
Ребенок сидел там же, где мальчик его оставил. По-прежнему вжавшись в угол, он смотрел на мальчика, когда тот залез в шалаш и поставил на пол полиэтиленовый пакет. 
– Вот – сказал мальчик и достал один хлебец. Он еще не успел ничего сделать, а ребенок уже схватил хлебец и запихал в рот. Малыш проглотил хлебец за десять секунд, и, когда он потянулся к пакету, чтобы взять еще, мальчик ему не разрешил и сказал: 
– Погоди немного. 
Ребенок ел, наклонившись вперед, но после слов мальчика откинулся назад в своем углу с такой силой, что ствол дерева загудел. Мальчик выудил из пакета тюбик с рыбной икрой и показал ребенку. 
– Смотри Я просто хотел…. 
Он замолчал. 
Из ноздри ребенка вылез какой-то комок. 
Он не был похож на кровь, потому что был совсем черным. 
И слишком плотным, чтобы быть похожим на соплю. 
Какой бы жуткой ни казалась эта мысль, но выглядело это как нездоровый кал, который пошел носом. 
Мальчик выразительно провел рукой под собственным носом и сказал: 
– Э, вытри. 
Одним из своих кривых пальцев ребенок судорожно повторил движение мальчика, и черный комок вернулся в ноздрю. 
Мальчик выдавил из тюбика рыбной икры, уложив ее розовой полоской на кусочке хлеба, что внезапно вызвало у него отвращение, и протянул ребенку. 
– Вот. Так будет вкуснее. 
Пока ребенок ел в этот раз уже не так жадно, мальчик рассматривал его пальцы. 
Они не были похожи на человеческие пальцы больше походили на когти, и на некоторых не было ногтей. 
– Эй, – сказал мальчик – что это у тебя случилось с руками? 
– Черт – ответил ребенок – черт проклятый урод. 
Да, мальчик понял. 
Кто-то сделал это с ребенком, и наверняка поэтому он и сбежал. 
Он также понял, что это было что-то слишком страшное, чтобы шестиклассник мог с этим справиться. 
– Послушай, – сказал он ребенку, – мне позвонить в полицию? 
– Полицию, – повторил ребенок, – папа полицейский. 
– Что ты сказал? Твой папа полицейский? 
– Бапа, – сказал ребенок и состроил гримасу. 
У него не хватало пары зубов. 
Потом он повернулся лицом в угол и сжался как можно сильнее. 
Мальчик слазил вниз и принес ведро. 
Он расстелил спальный мешок и показал ребенку, как пользоваться ведром и туалетной бумагой, но не знал понял ли тот его. 
– Я приду завтра – сказал он. 
И пошел домой. 

* * *

После того как я дописал и пару раз отрепетировал свой фокус, я приготовил ужин.
Мое кулинарное искусство не простиралось дальше макарон и пары комбинаций с соусами для жарки «Анкл Бенс».
В тот день я нарезал кубиками вареную колбасу, которую смешал с кисло-сладким соусом.
И к этому добавил рис.
Ел за письменным столом, разглядывая стену, – штукатурку на ней дым и время окрасили в цвет пальцев заядлого курильщика.
Давление. 
Оно растет. 
Слова барда не давали мне покоя, потому что и я, определенно, чувствовал это давление.
Шум в ушах, слабый писк в черепной коробке, который я относил на счет толстых стен и изоляции.
Звук одиночества, если угодно.
Давление растет.
Я помыл тарелку и приборы и положил все сушиться на кухонное полотенце.
Потом постоял, опустив руки и смотря на стену цвета нездоровой кожи.
Передо мной лежал вечер с круглым боком.
Я подумал о том, не выйти ли мне и не купить ли пачку сигарет, чтобы проверить, что такого особенного есть в курении.
Может, это помогло бы мне? Взять передышку, сбежать?
Решил не ходить.
Я стоял и ощущал давление.
Как оно растет.
Как будто я находился в бочке и медленно, медленно тонул.
Писк в черепе, сжатие барабанных перепонок.
Я не решался двигаться, опасался дышать из страха, что вода на самом деле попадет в легкие.
Когда зазвонил телефон, его звук что-то нарушил.
Кувалда ударила по бочке и заставила отступить то, что на меня давило.
Я спокойно смог поднести трубку к уху и услышать знакомый голос.
– Можно Сигге?
– Мы же уже это обсуждали. Сигге здесь нет.
– Он еще не пришел?
– Его здесь никогда и не было.
Я уже хотел добавить, что он никогда и не придет, но собеседник перебил меня и спросил:
– Откуда ты знаешь?
– То есть?
– Откуда ты знаешь, что его здесь никогда не было?
– Оттуда, что здесь живу только я.
– М-м-м. Но мы же не о тебе говорим. Мы сейчас говорим о Сигге.
То ли давление и правда ослабло, то ли телефонный разговор меня отвлек, и я его не чувствовал. Я осторожно вдохнул, чтобы проверить, могут ли легкие беспрепятственно расправляться.
– Или как?
Я, должно быть, потерял нить и не помнил, о чем шла речь, так что спросил:
– Что?
– Мы говорим о Сигге.
– Ну да. Точно. Но его здесь нет.
– А ты уверен?
Я опустил трубку и посмотрел на дверь туалета, прислушался и подумал, что там на самом деле кто-то есть. Собеседник на другом конце провода что-то сказал, и я снова поднес трубку к уху.
– Что?
– Я сказал, слышу у тебя в голосе неуверенность. Может, Сигге еще там?
Я почти положил трубку, чтобы пойти и проверить, что же все-таки там в туалете, но собрался с мыслями и задал вопрос, который следовало бы задать раньше:
– Послушай, этот Сигге, о котором ты говоришь, он вообще кто?
Человек на другом конце сдавленно рассмеялся, и я представил себе, как он качает головой при ответе:
– Ой-ой-ой. Ты хотел бы знать, а?
– Да, скажи, пожалуйста.
– Нет уж, так не пойдет. Если сейчас не знаешь, то позже узнаешь. Хотя я думаю, что ты знаешь. Только не циклись на этом Сигге. Что есть в имени? Да и, собственно, что такое имя? Ну, я побежал.
Прежде чем я успел что-то сказать, собеседник положил трубку, и я слушал шум линии и какие-то далекие разговоры, но не смог разобрать ни слова. Посидев так немного, положил трубку и открыл дверь в ванную. В туалете никого не было, и слышно было только, как вода движется в трубах. Вверх-вниз.
Даже этот вечер я пережил – так обычно случается. Минута следует за минутой – и время проходит. На следующий день были выборы, и нужно было идти голосовать. Я включил это в свои планы. Наверное, я также много раз прослушал сингл «Депеш Мод» «Shake the Disease», пластинку с которым украл за несколько дней до этого. Полный тоски рефрен с одиноким голосом Мартина Гора как будто описывал что-то знакомое мне, был моим спутником.

* * *

В ту ночь мальчик не мог заснуть. Лежал, зарывшись головой в подушку, и думал о том, что как раз подушку-то он и забыл отнести ребенку. Потом мысли рисовали ему образ ребенка скорчившегося на полу шалаша. В лесу, в темноте. 
Если бы этим мысли и ограничивались, то, наверное, ему и удалось бы поспать, но мысли продолжали крутиться вокруг внешнего вида ребенка и того, через что ему, должно быть, пришлось пройти. Сломанные зубы, кривые пальцы. 
Как только мальчик закрывал глаза он ощущал себя запертым в тесном, темном помещении. Распахивается дверь, чьи-то руки хватают его, кто-то бьет его ногами и руками, и еще кое-что похуже. Использует орудия. 
Он никак не мог отделаться от видений, но наконец нашел способ справиться с ними. Вместо того чтобы быть жертвой насилия, он воображал, будто агрессор он сам. Это также было отвратительно, но здесь была хоть капля удовлетворения. У него была власть. Эта утешительная мысль позволила ему наконец заснуть. 

* * *

На моем бюллетене было написано, что я должен голосовать в школе Блакеберга. До того момента, как я перенес в это самое здание элементы действия «Впусти меня»,  еще оставалось целых пятнадцать лет, но уже утром в день выборов, очнувшись от кошмарных сновидений, я ощутил навязчивый страх.
Я совсем еще не разделался с детством, и это было связано не только с той историей с ребенком в лесу. И более «нормальные» вещи мутным осадком лежали в сознании, и без необходимости я старался туда не погружаться.
Изоляция порождает эгоцентризм. В отсутствие внешних стимулов легко вообразить, что мир – это декорация, сооруженная, чтобы вращаться вокруг тебя. Когда я шел от станции метро Блакеберг к внушительному кирпичному зданию на улице Бьёрнсонсгатан, мне казалось, что все устроено ради моих взаимоотношений со зданием школы, все запланировано так, чтобы мы снова смогли встретиться.
Не знаю, можно ли считать это заблуждением или облегчением, но оказалось, что тот день вовсе не был задуман как «День возвращения молодого человека к своему прошлому», – это был день выборов в шведский риксдаг, муниципальные советы и региональные парламенты. В школьном дворе было много людей с партийными флагами, и они протягивали мне листовки, назначения которых я не понимал.
Мне объяснили процедуру, и я разложил свои голоса за социал-демократов по трем конвертам.
Когда я отдавал конверты ответственному представителю избирательной комиссии и он отметил меня в списке, я на мгновение пережил чувство «единения»,  чувство, что я являюсь частью чего-то большего, и понял: а ведь я и на самом деле хочу, чтобы победили социал-демократы. Не по причине каких-то глубоких убеждений, а потому, что это моя команда.  Я же только что за них проголосовал. Тогда же я решил следить за подсчетом голосов вечером.
Ощущение принадлежности к чему-то поблекло, когда я вышел из помещения для голосования и поднялся на этаж выше, в мой старый школьный коридор. Он совсем не изменился, и пахло там точно так же. Смесью пота, бумаги, отвращения и гормонов. Я сел на скамейку перед входом в свой старый класс и попытался что-то почувствовать. Не чувствовалось ничего, кроме ностальгии, достойной лучшего применения, так что я взялся за свой блокнот, чтобы вызвать воспоминания не такого далекого времени.

* * *

Следующий день был ужасен. Йимми как одержимый дразнил мальчика, изображал «воздух ничей». На каждой перемене махал руками у мальчика перед глазами. Как только мальчик моргал или пытался отвернуться, он получал пощечину. Конни и Андреас в этом тоже участвовали, щипали и обзывали его, чтобы усилить эффект. 
Хуже всего была не травля как таковая. Мальчик научился мысленно отвлекаться, когда его дразнили, просто пережидал, когда все закончится. Труднее всего было справиться с постоянным чувством преследования. С тем, что школьный двор, коридоры и классы были небезопасным местом, где на него могли напасть когда угодно, с любой стороны и неизвестным доселе способом. Мальчик никогда не мог расслабиться, и из-за постоянного напряжения в сочетании с бессонницей постоянно чувствовал невероятную усталость. 
На последнем в тот день уроке, на математике, мальчик сидел и решал уравнение, и вдруг на бумагу в клеточку стала капать кровь. Он сразу же подумал, что это новая проделка Йимми, но капли падали все чаще и гуще, и, когда он поднял голову, кровь попала ему в рот. 
Он попросил разрешения выйти, побежал в туалет и там натолкал бумаги в ноздри. До конца учебного дня оставалось двадцать минут, и у него появилась благословенная возможность спокойно собрать вещи и надеть верхнюю одежду. Он ею и воспользовался. 
Было приятно идти домой, не оглядываясь в страхе, и напряжение в теле ослабло. Мальчик чувствовал в ноздрях комки бумаги и подумал о той черной массе, что торчала из носа у ребенка. Что же это было такое? Ничего похожего он никогда не видел. Больше всего это было похоже на черную змею, которая высунула голову и пыталась вылезти из ноздри Что-то странное, что-то другое. 

* * *

Вечер я посвятил подбрасыванию монетки и манипуляциям с картами в свете настольной лампы, а в это время что-то за моей спиной пыталось обрести форму.
Давление. Оно растет. 
Слова барда подтверждали мои собственные ощущения, и, когда я начал об этом думать, этого было уже не избежать. Я осматривался и прислушивался, чтобы ощутить растущее давление. В девять часов я сдался и оделся, чтобы идти в «Монте-Карло». Я взял с собой колоду карт и напальчник на случай, если найдется, кому показать фокусы.
Игорное заведение «Монте-Карло» на пересечении улиц Свеавэген и Кунгсгатан было гнездом порока. Это чувствовалось на том же уровне, как и то, что мое теперешнее жилище раньше было связано с криминалом. Свою лепту в это впечатление вносили не только внешний вид, одежда и позы клиентов, но также и их манера смотреть друг на друга и вести разговоры. Здесь крутились власть и деньги и витал дух настороженности – даже за пределами рулетки и карточных столов.
Телевизор с большим экраном, который обычно показывал спорт или музыкальные клипы, был настроен на программу с результатами выборов. Звук был выключен. Я взял у барной стойки пиво и сел за единственный пустой стол, а в это время на экране мелькали круговые диаграммы. Прогнозы указывали на победу левых. Я поднял бокал и на расстоянии чокнулся с изображением Улофа Пальме на экране. Кто-то позади меня в пьяном возбуждении воскликнул: «Скоро из-за всей этой чертовщины здесь будет Советский Союз – вот увидишь. Русский спецназ на улицах, подводные лодки в Балтийском море, Пальме будет сидеть, посмеиваться и потирать руки, а деньги потекут в фонды профсоюзов и исчезнут в Москве. Черт!» Я обернулся и увидел мужчину с внешностью яппи – он стоял и грозил экрану, на котором улыбающийся Улоф Пальме пробирался сквозь людскую толпу с букетом красных роз в руках.
Приятель разгневанного мужчины, у которого была почти такая же прическа и одежда, пытался усадить друга на место, но тот продолжал бушевать. Когда сидящий мужчина что-то ему сказал, бузотер ответил: «А я скажу тебе, чего я хочу. Если бы кто-то пригасил эту падаль, я бы сплясал у него на могиле».
На мерцающем светом телеэкране Улоф Пальме под вспышки фотокамер поднялся на сцену, помахал букетом роз и наклонился к микрофону. По его губам я прочитал, что он произнес: «Товарищи!» У меня запищало между висками. Я сидел прямо на границе между радостью на телеэкране и ненавистью за моей спиной.
Давление. Оно растет. 
В этом чувствовалось какое-то противоречие, какая-то грязь,  так что меня даже немного затошнило. Я встал из-за стола и вышел из помещения. На улице я сделал пару глубоких вдохов, и тошнота немного отступила.
Я должен упражняться. 
Я должен упражняться в фокусах. Я должен лучше бросать монетку, добиваться мастерства в движениях. Я должен туда  попасть. Я должен вырваться.

* * *

Трансцендентность. Всю свою жизнь я к ней стремился, тем или иным образом. Я недостаточно подкован в философии, чтобы понять, что именно Кант, Кьеркегор или де Бовуар вкладывают в это понятие, но я знаю, что оно значит для меня. Думаю, что большинство людей стремится к трансцендентности, независимо от того, называют они ее так или нет.
С одной стороны, мир и наше существование в нем – это чудо. С другой стороны – оскорбление. Как будто тебе пообещали шведский стол, а получил ты всего-навсего две холодные картофелины. Естественно, никто нам ничего не обещает и не гарантирует, это мы сами за все в ответе. Существование ущербно, потому что мы делаем его ущербным и сами себя разочаровываем. Таким образом все идет по кругу и в худшем случае превращается в движение по спирали. Вниз.
Единственный способ выскочить из этого духовного велотрека – трансцендентность. Чтобы продолжить эту аналогию: это не та ситуация, когда велосипедист, находясь на дорожке, начинает вихлять, ускоряется или звонит в звонок. Он по-прежнему на дорожке. Речь идет о том, чтобы фрагменты сплавились или рассыпались таким образом, чтобы движение продолжалось и без дорожки, и без велосипеда. Этого можно добиться. Нужно в это верить.
С помощью Хань Пинь Чжина, например. Когда я вернулся из «Монте-Карло», я сел за стол перед зеркалом и включил лампу. Профессиональный навык подразумевал, что движение повторяется три раза, когда четыре монеты волшебным образом переносятся из левой ладони в правую, но я пока что думал не о навыке, а о концентрации на самом движении.
Одна монета в правой ладони, повернутой кверху, другая зажата в левой руке. Правая рука разворачивается вниз таким образом, что монета должна упасть, но вместо этого монета пальмируется, прячется в ладони, и одновременно левая рука скользит направо и незаметно выпускает монету именно в такой момент, чтобы она упала ровно в то место, куда упала бы монета из правой руки.
Движение занимает две секунды и при всей своей простоте требует сложного взаимодействия разных мускулов, чтобы достичь гармонии и полноценной иллюзии.
Левая рука может двигаться слишком быстро и привлечь внимание, правая рука может выглядеть неестественно, монета может приземлиться на сантиметр дальше от нужного места. Даже если зритель не может точно сказать, что пошло не так, он в какой-то момент замечает: «Ага, тут какой-то обман»  – и после этого все летит к чертям.
Я тренировался делать так, чтобы монета в правой руке оказывалась именно в том месте ладони, где ее легче было пальмировать, – я пробовал убирать левую руку с разной скоростью.
Экспериментировал с высотой рук над столом и расстоянием между ними в начале и в конце движения. Проверял, где точно проходит предел прикладываемого усилия кожных кармашков правой руки, чтобы монета удерживалась, но рука при этом была максимально расслаблена. Как сильно я могу сжимать пальцы левой руки вокруг монеты, которую нужно было отпустить. И так далее.
Я упражнялся уже больше часа, когда начал входить в нужное состояние. До этого момента где-то на заднем плане продолжало сохраняться то смешение чувств, которое я испытал в «Монте-Карло», но я и не заметил, как в какой-то момент меня отпустило и я остался наедине со своими руками, монетами и движением.
Когда бросал монетку из правой руки, тело и сознание сообщали мне, что я на самом деле ее бросил и что левая рука совершенно естественным образом уходила в сторону, и более ничего. Как будто я сам не мог поверить, что монета до сих пор в правой руке, а в левой ничего нет. Это была почти магия,  и некоторое время я находился по другую сторону черты.
Пальцы уже онемели, и тогда я отложил в сторону свой реквизит и взял ручку, чтобы продолжить писать историю о ребенке в лесу, рассказ о том, как я тогда действительно перешел  предел и попал в какое-то другое место.

* * *

Когда мальчик пришел домой, он чувствовал острое желание позволить себе завалиться в кровать и подремать пару часов, но любопытство взяло верх над усталостью. Было любопытно, сидит ли ребенок по-прежнему в шалаше и что он в таком случае делает И присутствовало еще кое-какое стремление, тяга, которую нельзя было облечь в слова. 
Он достал из шкафа одну из запасных подушек и проверил, что можно взять из холодильника, чтобы не вызвать подозрений. Остановился на помидоре, двух морковках и полупустой банке мармелада, забытой и задвинутой вглубь холодильника. Мальчик прикинул вес небольшого пакета в руке. В морозильнике он нашел кусок лазаньи в форме из фольги, который остался от обеда пару недель назад. 
После оттаивания лазанью, пожалуй, можно было есть. Со всем этим добром он отправился в лес – посмотреть, что произошло ночью с его домашним животным. 
Быт приятный вечер. Лиственные деревья играли всеми оттенками, зажатые между темно-зелеными елями. Было как раз в меру тепло, мягкие лучи солнца пробивались сквозь верхушки деревьев, и по земле прыгали солнечные зайчики. Мальчик двигался между солнечными зайчиками и притворялся, будто ему надо отыскать нужное пятно света, которое поднимет его и доставит на борт командного корабля. Он был так увлечен своей игрой, что заметил человека в форме только тогда, когда чуть на него не наткнулся. 
– Стой, стой, стой, – произнес полицейский и положил тяжелую ладонь мальчику на плечо. – Спокойно. 
С тех пор как мальчик попался на магазинных кражах, список его страхов пополнили полицейские. Не только из-за их внешности и манеры держаться, но и из-за того, что мальчик думал: с того самого момента все полицейские знают кто он и чем занимается. 
Полицейский, стоящий перед ним, не улучшил положения. Начать с того, что он был очень высокий, почти двухметрового роста и сочетание роста и соответствующего мускулистого телосложения превращало его в глазах мальчика в великана. У него были такие большие ладони, что он мог положить одну из них мальчику на голову, обхватить ее и поднять в воздух прямо как баскетбольный мяч. Или раздавить ему череп. 
– Куда ты идешь? 
У полицейского был низкий голос, и в нем отсутствовали дружелюбные нотки. Когда мальчик быстро посмотрел вверх и встретился с полицейским взглядом, он почувствовал, что смотрит в объектив камеры и в какой-то момент мальчику показалось, что это не человек, а робот. Смотря в землю, мальчик сказал: 
– Да так никуда. 
– Что это у тебя? 
– Да так кое-какое барахло. 
– Дай-ка взгляну. 
Это был приказ, и пока мальчик протягивал пакет полицейскому, другой рукой он продолжал прижимать подушку к животу. Полицейский заглянул в пакет и спросил: 
– Что ты с этим будешь делать? 
Мальчик пожал плечами. 
– Есть. 
– Ты можешь смотреть на меня, когда я с тобой разговариваю? 
Сила притяжения прижимала взгляд мальчика к земле, и ему пришлось приложить усилие, чтобы максимально развернуть голову наверх и сделать то, что от него требовали. 
– Еще раз спрашиваю, – сказал полицейский. – Что ты будешь с этим делать? 
Сила притяжения переместилась и поселилась у мальчика между челюстей, так что он с трудом разжал зубы, чтобы сказать: 
– Есть. 
Объективы камеры осмотрели его, и мальчик опустил взгляд в землю. Вот бы найти нужное солнечное пятно, чтобы оказаться на корабле и спастись от злого робота. Полиэтиленовый пакет снова появился в его поле зрения – полицейский протягивал его обратно. Мальчик принял пакет дрожащей рукой. Он попытался уйти, но полицейский вытянул одну из своих великанских рук и помешал ему. 
– Тут такое дело, – сказал полицейский, – мы ищем мальчика. Маленького мальчика, совсем ребенка, мы думаем, что он заблудился в лесу. Ты что-нибудь об этом знаешь? 
Мальчик покачал головой, и в шее раздался хруст из-за сведенных мышц, которые пытались расправиться. 
– Что ты сказал? – спросил полицейский. 
Мальчику удалось прошептать: 
– Нет. 
– Что нет? 
– Нет ничего не знаю. 
Полицейский взял мальчика рукой за подбородок, развернул его голову вверх, и мальчик почувствовал себя снарядом внутри натянутой рогатки. 
– Я надеюсь, ты понимаешь, – сказал полицейский, – что это серьезное преступление. Сокрытие от меня информации. Понимаешь? 
Мальчик кивнул, насколько это ему удалось, пока подбородок был зажат рукой полицейского. Никогда в жизни он не был так напуган. Он был на грани того, чтобы испустить что-нибудь из себя. Описаться, обкакаться или признаться. Он и сам не понял, как удержался, особенно от того, чтобы признаться. Его шалаш был в трехстах метрах отсюда, ему даже не надо было ничего говорить – только показать. Но в тот самый момент, когда он увидел полицейского, — 
….бапа полицейский….
– то, что он знал о ребенке, как будто ускользнуло в темноту. Он и знал, и не знал одновременно, и сомневался что смог бы что-то рассказать, даже если бы захотел. 
Полицейский посмотрел на него своим стеклянным взглядом и выпустил его подбородок. Мальчик стоял, прижав подушку к животу, и думал о Споке, о вулканском захвате, о чем угодно, только не о человеке перед ним. 
– Беги играй, – сказал полицейский. 
Ноги мальчика не слушались его в достаточной степени, чтобы можно было прямо последовать приказу, но шаг за шагом он начал удаляться от полицейского. Он не пошел к шалашу, а сделал большой крюк по направлению к озеру Рокста-трэск где сел на скамейку и стал ждать. 
Мальчик просидел на скамейке два часа Только через час он пришел в себя и сообразил подложить себе подушку, чтобы сидеть было удобнее. 
Он тесно был знаком с вредностью, недружелюбием и просто жестокостью. Но зло оставалось просто абстрактным понятием, с которым он никогда не сталкивался и даже думал, что оно существует только в кино и в телевизоре. Теперь он уже так не думал. 
Полицейский, который приходил, когда мальчика задержали за магазинную кражу, был груб и неотесан, но полицейский в лесу представлял собой что-то совершенно другое. Он был злым. 
Злым? 
Полицейский же просто задал несколько вопросов и взял его за подбородок. И все. Как же мальчик мог быть уверен, что столкнулся со злом? 
Для начала ему нужно было просто подумать о ребенке. Мальчик был убежден, что этот полицейский и причинил ребенку зло, что от этого полицейского ребенок и сбежал. Но и это не было решающим фактором. Мальчик напряг мозг, чтобы найти ясную формулировку, которая помогла бы это полностью понять. 
Да. Вот оно. Однажды мальчик катался с мамой на лыжах в Норвегии. По краю одного из склонов шло высокое ограждение. Мальчик подъехал к ограждению, чтобы посмотреть, что там за ним. Когда он наклонился вперед, в животе у него засосало. В полуметре от него открывалась почти стометровая пропасть, уходящая вниз к озеру, которое было полностью в тени, отчего лед казался черным. Стоило только лечь на спину и проскользнуть под ограждением как он покатился бы вниз к озеру. 
Чувство, которое он испытал, стоя перед этим полицейским, было таким же. Как будто он стоял на краю пропасти и в любой момент мог упасть вниз. И так же, как в некоторые особенно плохие дни, когда он ждал поезда в метро и у него появлялось побуждение броситься на пути, ощущалась какая-то тяга…. 
Мальчик выпрямился. Теперь, когда он об этом задумался, он понял, что та же тяга исходила и от ребенка. Но он же не думал, что ребенок злой. 
Или думал? 

* * *

Было больше двух ночи, когда я отложил ручку и закрыл блокнот, не добравшись до части о трансцендентности. Город в эту ночь наверняка ликовал: еще три года правления социал-демократов. Потные лица, красные стяги и букеты роз. Я старался почувствовать радость – моя команда выиграла, но чувствовал лишь давление в черепной коробке и глубочайшее одиночество.
Я достал альбом «Some Great Reward» группы «Депеш Мод» и установил иглу проигрывателя на первую песню с обратной стороны. «Somebody». Я ничего не имел против Дейва Гаана, но в подобные моменты мне был нужен голос Мартина Гора. Я сел, скрестив ноги, на полу перед колонками и закрыл глаза.
Гор успел пропеть первые слова, но тут игла вдруг подскочила, издав шипящий звук, и ее утянуло к внешнему краю пластинки. Я аккуратно приподнял иглу указательным пальцем, но, когда попытался опять установить ее на первую дорожку, она отклонилась и опять оказалась за пределами пластинки, как будто бы винил нес статический заряд, который отталкивал иглу.
Пришлось нести бремя этой ночи без утешения. Я расстелил свой матрас и белье, долгое время лежал без сна и думал про Улофа Пальме. Вся эта радость вокруг него и в то же время ненависть яппи – непримиримые противоречия. Мысли потекли дальше – к противоположности огня и воды, жизни и смерти, и где-то в этот момент я заснул.
Я проснулся рано утром оттого, что что-то упало на пол. Серого света, проникающего через жалюзи, было достаточно, чтобы увидеть: это был мой малый призовой кубок с прошлогоднего чемпионата Скандинавии, который стоял у меня на подоконнике. И я снова заснул.
Задним числом я могу удивляться, что не заметил знака, не почувствовал, что нужно сложить одно с другим. В то же время это совершенно естественно. Что толку в сложении фрагментов, если конечный результат получится доселе невиданным, из ряда вон выходящим?

* * *

Помню вышедший перед выборами рекламный ролик социал-демократов, снятый Роем Андерссоном. Припев «ома-ома-ма» и пронзительный гитарный рифф на фоне кадров с изображением общества, в котором отсутствует всякое сочувствие. Ролик заканчивался вопросом: «Почему мы должны заботиться друг о друге?»
Я так и этак покрутил в голове мысль о том, что давление, которое я ощущаю, предчувствие грядущих изменений или катастроф, вызвано давлением в обществе,  которое связано с выборами. Что-то, что должно было случиться, вошло в свою заключительную фазу.
Утром после выборов на входе появилось объявление, приглашающее жителей дома принять участие в обсуждении перевода прав аренды в жилищные права. У меня было весьма смутное представление об этом вопросе, и я не обратил на объявление особого внимания, а вместо этого пошел в город, чтобы поискать признаки изменений.
Я был молод. Мне нужны были большие эмоционально заряженные сдвиги, я не обращал внимания на мелочи вроде объявлений. Я одновременно был и проницательным, и легковерным. Сидел в кафе, ходил по улицам и изучал лица людей и их манеру держаться. Указывало ли что-нибудь на то, что теперь мы начали заботиться друг о друге  немножко больше?
Нет. Возможно, я просто проецировал свое собственное чувство одиночества на ближнего своего, но единственное, что я замечал вокруг, была все та же изоляция и замкнутость в собственных мирках. То единение, о котором говорили социал-демократы, возможно, было только мечтой в воображении Улофа Пальме, букетом увядающих роз.
Погруженный в свои мрачные мысли, я вернулся домой. Во дворе встретил Эльсу. В этот раз с ней была девочка примерно того же возраста, что и Деннис. В одной руке она держала веревочку от надутого гелием воздушного шарика в виде кролика. Эльса рассказала, что они были в Скансене и теперь идут домой пить сок и есть булочки. Наученный горьким опытом с Деннисом, я не стал вступать в разговор с девочкой, сказал только что-то одобрительное про ее шарик и пошел своей дорогой.
Когда я наполовину поднялся по лестнице, то услышал крик и обернулся посмотреть, что произошло во дворе. Через перила увидел, что девочка упустила свой шарик. Он медленно двигался с потоком воздуха, а внизу болталась веревочка.
Двумя скачками я спустился с лестницы, надеясь подпрыгнуть и схватить шарик, пока он не улетел, рассудив, что я на пару десятков сантиметров выше и на много лет младше, чем Эльса. Пробежал какое-то расстояние в их направлении, но остановился и не смог отвести взгляд.
Шарик замер. Абсолютно неподвижно он висел в воздухе посреди двора, в трех метрах над землей. Эльса и девочка тянулись за ним, но не доставали. Я подошел к ним, встал на цыпочки, схватился за веревочку и вернул шарик девочке.
И я, и Эльса смотрели в ту точку, где только что был шарик, как будто пытаясь рассмотреть невидимый стеклянный потолок, паутину или еще что-нибудь. Но ничего не было видно.
– Должно быть, давление воздуха, – сказала Эльса и дотронулась до виска. – В голове тоже чувствуется, мне кажется.
– Точно, – сказал я и только в этот момент осознал свистящее, давящее ощущение в черепе. Потер лоб и сказал: – Просто привыкаешь как-то.
Эльса с девочкой поднялись на следующий этаж, держа шарик на уровне своего тела. Когда они поднялись на пролет над моим потолком, веревочка снова вырвалась у них из рук и шарик устремился в небо.

* * *

Еще было совсем светло, когда мальчик встал со скамейки и осторожно пошел к лесу. Солнечные зайчики по-прежнему прыгали по земле, но у мальчика не было настроения играть. Лес больше не был площадкой для игр, а превратился в такое же место, что и все остальные. Место, полное опасностей. 
В воздухе разливался болотный запах от грязного ручья, и мальчику показалось, что это пахнет мертвечиной. Полицейский мог найти шалаш, найти ребенка, и что же он тогда сделал? Вот оттого-то мертвечиной и пахло. 
Мальчик шел осторожно, чтобы не ломать ветки. Обернул пластиковый пакет вокруг руки, чтобы не издавать лишних звуков. По дороге все время оборачивался из страха, что между деревьев вдруг мелькнет темно-синяя форма. Когда приблизился к шалашу, присел на корточки и затаился. 
«Эй, – прошептал он. – Эй!» 
Ни звука, ни движения. С учетом телосложения полицейского невозможно было представить, что он находится внутри шалаша. Дерево бы наклонилось, если бы вообще смогло выдержать такой вес. Мальчик окинул взглядом ствол в поисках признаков того, что на дерево залезал взрослый человек. Ничего не было видно. Может быть, полицейский все-таки находился внутри и схватил бы его своими ручищами, как только он приблизился. Существовал другой вариант, хороший вариант. Побежать домой со всех ног и никогда не возвращаться. Может быть, он бы так и поступил, если бы не эта… тяга. Шалаш тянул его к себе. С этой тягой можно было совладать, но он решил поддаться. Он забрался наверх опираясь на самую нижнюю ветку. 
В шалаше висел темный дым без запаха, который не развеивался, когда мальчик пытался разогнать его руками. Дым был не настолько плотным, чтобы нельзя было увидеть: полицейского внутри нет Там были только ведро, бутылка воды и спальный мешок, сложенный комом. 
«Эй», – сказал мальчик, но ком не пошевелился. Мальчика пробрала дрожь. Возможно, ребенок был внутри кома, избитый, мертвый, расчлененный. А дым? Не опасно ли его вдыхать? Мальчик засунул голову внутрь и сделал глубокий вдох. В груди стало тепло, но неприятных ощущений не было. Как будто он полежал прижавшись к теплой скале в летний день. 
Не было смысла торчать на верхушке дерева и взвешивать все за и против, он все равно знал, что должен залезть в шалаш. Обернулся последний раз, скользнул взглядом по лесу, не находя ничего, что бы помешало ему. И забрался внутрь. 
– Он ушел – сказал мальчик, обращаясь к ко́му. – Полицейский. Бапа. Он ушел. 
Он испытал облегчение, когда ком наконец зашевелился. Мальчик сделал вдох и на мгновение ему показалось, что он не стоит на коленях внутри шалаша, а находится на зеленом лугу, которые показывают в телевизионных сериалах, на открытом пространстве, которое тянется, куда хватает взгляда. Над ним было ярко-голубое небо без единого облачка. Он сделал длинный выдох и вернулся в шалаш где из спального мешка высунулась голова ребенка. Дым начал рассеиваться. 
– Я принес… поесть, – сказал мальчик и поставил полиэтиленовый мешок на пол перед малышом Он сидел и зевал пока ребенок поглощал помидоры и хрустел морковкой. В голове как будто стоял серый грязный туман. Он больше не мог. Все, что произошло, было для него чересчур, и он слишком устал Как лунатик он спустился с дерева и побрел домой через лес. Добрался до своей комнаты упал в кровать как подрубленный и немедленно заснул. 

* * *

Написанное предложение было прекрасно: «Добрался до своей комнаты, упал в кровать как подрубленный и немедленно заснул».  Казалось чудесным взять и суметь так написать… Я сидел за письменным столом. Бросал свои монетки, раскладывал карты, упражнялся, чтобы невероятное казалось правдоподобным, и чувствовал приближение черной тоски, будто бы шар для боулинга катился по направлению к моей голове как в замедленной съемке.
Я наклонился над проигрывателем, чтобы поставить «People are people» – только для того, чтобы услышать, как Мартин Гор поет: «I can't understand what makes a man hate another man, help me understand» но иголка повела себя так же, как и накануне вечером, и отскочила от пластинки.
Я немного поплакал, обхватил голову руками, чувствуя, что жизнь очень, очень длинна. До моего отъезда в Копенгаген оставалось три дня, и в тот момент я даже не понимал, как выдержу все это время. Я катался по полу, обхватив себя руками, а время утекало. Наконец я остановился в изнеможении, лежал и смотрел в угол, где торчал разъем для телевизионной антенны.
Я сдался. Больше так продолжаться не могло. Раньше я решил для себя обходиться без телевизора, чтобы лучше сконцентрироваться на главном, но у меня не получилось. Мне нужно было видеть лица и слышать голоса, хотя бы даже и из ящика. У входа на специальной доске висело объявление, что кто-то продает маленький телевизор. Я поднялся с пола, чтобы пойти узнать номер и немедленно позвонить, но тут увидел, что на часах больше двенадцати ночи. Нужно было ждать до завтра.
Как человек, который находится в предвкушении праздника и поэтому может пережить еще несколько грустных дней, я успокоился при мысли о телевизоре и даже смог часик поупражняться в фокусах, а потом пошел и лег спать.

* * *

Чтобы провалиться в сон как подрубленный. Конвульсии и катание по полу так меня утомили, что хотелось спать, но уснуть было невозможно из-за скрипящего шума в ушах – такого, который бывает, когда выдыхаешь воздух и погружаешься под воду в бассейне.
Я сел на матрасе и обхватил колени руками. В голове появлялись и исчезали жесткие пульсирующие волны шума, и я попробовал отвлечься, мысленно повторяя свой фокус, движение за движением, при этом в мыслях у меня получалось достичь того совершенства, которое не давалось мне наяву.
Я почти закончил, дошел до финала, где вытаскивал гигантскую монету из маленького кошелечка – и тут зазвонил телефон. Я сидел, уставившись на него, позволил ему прозвонить, наверное, десять раз, прежде чем вскарабкался на кресло у письменного стола, поднял трубку и сказал:
– Алё.
– Ну ничего себе, как долго ты не подходил…
– Да, я… Сигге здесь нет.
– Ну. Я знаю.
– Знаешь?
– Я не знаю наверняка. Но если ты говоришь, так оно и есть.
Я попытался представить, как выглядит помещение, из которого звонит мой собеседник. Единственное, что я мог сказать с уверенностью: это было не общественное место. Не было слышно никаких посторонних голосов или звуков. Наконец я спросил:
– Зачем ты тогда звонишь?
Собеседник вздохнул.
– Ну, знаешь… Почему ты делаешь так, а не иначе? Разве ты всегда можешь ответить на этот вопрос? Что ты делаешь?
– Пытаюсь заснуть.
– Не очень-то получается, верно?
Наверное, я хватался за соломинку, но не мог не спросить:
– Ты не знаешь, что не в порядке с этим домом?
– С каким домом?
– С домом, в котором я живу.
– Ты живешь в доме?
Я покачал головой, обращаясь к самому себе, и сказал:
– Не бери в голову. Ты хотел что-то спросить?
– Ты должен поспать, да?
– Ну да.
Собеседник замолчал так надолго, что я подумал, будто он утратил интерес. Я сказал: «Спокойной ночи», – и почти повесил трубку, когда он сказал:
– Эй, подожди. Ты можешь… положить трубку рядом с собой?
– В смысле?
– Когда ляжешь спать. Я не буду болтать, ничего такого, обещаю.
– Ну, не знаю…
– Ну давай же, какая разница?
– А ты что будешь делать?
– Спать, понятное дело.
В какой-нибудь другой раз я, возможно, отреагировал бы на его предложение по-другому, но после дневной погони за человеческим единением и вечерним попаданием в тиски одиночества моя оборона ослабла.
– Ты храпишь? – спросил я.
– Нет, с чего бы.
– Хорошо. Тогда спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
Я снял телефон со стола, поставил его рядом с матрасом, положил трубку рядом с подушкой, лег и некоторое время смотрел на трубку. Этот кусок пластмассы связывал меня с каким-то другим человеком, который был где-то в другом месте. Я даже думаю, что погладил тогда трубку пальцем.
На другом конце провода ничего не было слышно, и когда я уже почти провалился в сон, то пробормотал: «Ты здесь?», но не получил ответа. Затем я, должно быть, заснул.

* * *

В ту ночь я спал необычно хорошо. Первым, что увидел, когда проснулся, была телефонная трубка, которая лежала рядом со мной. То, что произошло прошлым вечером, представлялось оторванным от привычной реальности.
Привычная реальность? Что я о ней знал?
Я поднес трубку к уху и прислушался. Ничего не было слышно. Я тихонько прошептал: «Алё?», чтобы не разбудить собеседника, который, возможно, спал на другом конце провода. Ответа не было. Когда я положил трубку на рычаг и снова ее поднял, то услышал гудок соединения.
Я сидел раздетый за письменным столом и пытался привести себя в гармонию с окружающим миром. Получалось не очень. Я убедил сам себя, что это связано с чемпионатом Скандинавии, что упражнения перед чемпионатом привели к тому, что я утратил связь с привычной реальностью. 
С другой стороны, в этом состоянии я, по большому счету, жил с двенадцати лет. Всего лишь единичные возвращения, короткие периоды тесной связи с бытием – как поросенок отрывается от своего корыта и воспринимает окружающую обстановку, а затем возвращается к своей бесформенной массе, своим помоям.
Я больше не был уверен, что мысль записать историю про ребенка была так уж хорошо продуманной. Некоторым образом она была лишь свидетельством моего недостаточного контакта с нормальностью. Но рассказ был начат, и я должен был довести его до конца. Если обо мне и можно сказать что-то хорошее, так именно это: я довожу дела до конца. Дохожу до предела.
Мое состояние сознания хорошо подходило для описания того галлюцинаторного транса, в который я погрузился после случая в шалаше, так что я придвинул к себе блокнот и продолжил писать.

* * *

Он проснулся только тогда, когда его мама постучала в дверь и сказала, что ужин готов. Пошел в кухню и поел голубцов, не понимая, что ест. Односложно отвечал на мамины вопросы о том, как прошел день, привычно врал. Мама спросила, не заболел ли он, и мальчик ответил, что да, пожалуй, заболел. 
Может, так оно и было. Когда они с мамой сидели и смотрели сериал «Маленький домик в прериях», мальчика пробил озноб. Наблюдая в фильме простую и полную доброты жизнь семьи Инголлз, он готов был расплакаться и рассказать обо всем маме, но помешали мамины причитания о его здоровье. Мама уложила его в постель и поставила на ночной столик чашку чая с медом. 
Мальчик лежал на боку и смотрел на пар, поднимающийся от чашки. Серый туман у него в голове начал рассеиваться, как бывает, когда проводишь рукой по запотевшему стеклу. Он смотрел на пар и думал про дым. Что же на самом деле произошло? 
Мальчик вдохнул дыма и перенесся на луг. Нет, он не видел луг в своем воображении – он на самом деле там оказался. Он знал это, потому что луг и голубое небо были не просто так же реальны, как кровать, в которой он сейчас лежал а намного более реальны. 
Мальчик долгое время воспринимал мир как что-то нереальное. Если бы кто-то сказал ему, что жизнь – это декорация, а люди – переодетые инопланетяне, было бы трудно в это поверить, но это соответствовало бы его внутренним ощущениям. Ощущениям, что все понарошку. 
А луг был совсем другим. Те секунды что он провел там, оставили у него ощущение полного присутствия. Его переживание длилось слишком мало, чтобы за него уцепиться, но одно он знал наверняка: он хотел снова это пережить. 
Мальчик отдавал себе отчет, что столкнулся с чем-то тайным и, возможно, опасным, но в то же время это была какая-то  другая возможность. 
Если и было что-то, чего мальчик хотел от жизни, то это была  другая возможность. Он сделал пару глотков остывающего чая и провалился в сон. 
Посреди ночи он проснулся от кошмарного сна и сел в кровати. Понадобилась целая минута, полная ужаса, чтобы убедить себя: то, что ему приснилось, было не воспоминанием и не реальным событием, а всего лишь сном. 
Он снова откинулся на подушку, но по-прежнему не был уверен в этом и не мог спокойно лежать. Он сел, свесив ноги с кровати, выпил остывшего чаю и осмотрелся в темной комнате. Вгляд его остановился на плакате с изображением Джина Симмонса из группы «Кисс». Маска монстра и высунутый язык. Был страх потешный, а был страх настоящий. 
Мальчику приснилось, что он убил ребенка, и он также помнил, зачем это сделал. Чтобы стать иным. Чтобы перестать быть маленьким мальчиком – жертвой травли, а стать убийцей. Перейти предел и перевоплотиться. Во сне на него что-то нашло, из-за чего он воткнул в ребенка нож. Что-то плохое, но при этом желанное. 
Убежденность в реальности сна осела тяжелым и липким комком в груди, и он попил еще чаю, чтобы смыть ее. Встал с кровати и подошел к окну, оперся ладонями на подоконник с мраморным узором, закрывающий батарею отопления, и выглянул во двор. 
В поле зрения никто не попадал. Фонари над воротами горели, но двор с детской площадкой и горкой оставался в тени. Пару раз такое уже случалось, когда мальчик просыпался по ночам и подходил к окну, и вот теперь он снова ощутил, что что-то должно произойти. Что-то неслыханное: приближалось какое-то откровение или, скорее, чувство, что сейчас  появится некто.
Он ждал, вперив взгляд в окно. Никто не появлялся. Ничего не происходило. Ощущение ослабло и в конце концов сошло на нет В этот раз снова не случилось. Или случилось, но не здесь. 
Мальчик опять забрался в постель. Чай его взбодрил, и он долго лежал без сна и думал о тех силах, что хозяйничают в темноте. Внутри нас и по ту сторону от нас. Он подумал: «Рука» – и поразился, что смог увидеть руку в своем воображении. Что это была за рука? И что за нож она держала? Что реально? Что важно? 

* * *

За прошедшие семь лет вопросы не изменились, а на месте ответов по-прежнему зияла пустота. Я сидел, уставившись на грязные тарелки в мойке, и пытался представить себе будущее, в котором я достигну спокойствия и буду снова жить в окружающем мире. Единственное, что всплывало в памяти, была семья Инголлз из «Маленького домика в прериях», а также семейство Муми-троллей. У меня не было отправной точки для собственный фантазий. Возможно, в том числе и из-за этого у меня не хватало чувства причастности, и я не видел себя самого в качестве части более значительного движения, потока, своей жизни.
Своей жизни. 
Самые банальные озарения часто являются самыми важными. Например, мысль о том, что у человека только одна жизнь, единственная, и что нужно ею дорожить. Само собой разумеется, конечно, но одно дело знать что-то теоретически, а другое дело – проникнуться этой всеобъемлющей истиной.
Моя жизнь. 
Когда я сидел и смотрел на грязную посуду, на меня как будто что-то накатило. Я осознал, что у меня есть жизнь, ее отделенные друг от друга дни – звенья в цепочке, которая тянется позади меня и впереди меня. Я был на пути куда-то, и эта банальная мысль улучшала мне настроение.
Вот сейчас, например, я должен был достать себе телевизор. Я натянул одежду, вышел из ворот и записал номер с листка бумаги, на котором было написано: «Продается маленький телевизор. Работает хорошо. 500 крон». Объявление было написано печатными буквами, такими прямыми и ровными, что можно было подумать, будто текст печатали на машинке. Во второй половине дня мне нужно было позвонить, и я решил принять душ, прежде чем встретиться с этим днем и городом.
Когда я пересекал двор, небо казалось светло-голубой крышкой, надетой на крыши. Солнце освещало два верхних этажа четырехэтажных домов, и из-за этого окна давали блики, будто передавали знаки благословения божьего или сигналы SOS от пострадавших в кораблекрушении.
Я подумал о семье Инголлз, о том, что большую часть действия, которое я помнил, составляли сцены за ужином, когда персонажи сидели за столом и передавали друг другу какие-то предметы. Мысли текли вяло и медленно и вдруг застыли, как только я открыл дверь в прачечную и вошел в помещение, пропахшее стиральным порошком.
Бежать! 
Как зверь, который предчувствует опасность, я инстинктивно присел на корточки, чтобы уменьшить площадь удара. Сделал несколько вдохов не двигаясь. Ничего не происходило, и я осторожно выпрямился. Все выглядело привычно, но чувство угрозы меня не покидало. Я не знаю, подходило ли здесь слово «угроза». Скорее это было то же, что и тогда, когда я стоял у окна в Блакеберге и опирался на теплый подоконник с мраморным узором, – ощущение, что сейчас кто-то появится. Точно так же, но только ощущение было сильнее, и разница была в том, что этот кто-то или это что-то задумали зло. «Зло» также неподходящее слово. Перед лицом некоторый событий язык пасует.
С осторожностью я прошел через прачечную и приблизился к душевой. То, что в приятный утренний час составляло мою жизнь в ее широком смысле, свелось к тому, что было заключено в пределах моего тела. Комку нервов и колотящемуся сердцу.
Угроза не ослабла, когда я открыл дверь в душевую. Наоборот. Я протянул руку, чтобы включить свет, и лампочка в потолке мигнула два раза, прежде чем погаснуть. Я тяжело задышал и захлопнул дверь, медленно попятился от нее.
Трещина. 
Мигающая лампочка впечатала мне в сетчатку картинку. Что-то протискивалось через трещину в потолке, прямо над ванной. Так как я только что писал историю про ребенка в лесу, ассоциация была предопределена: это нечто было похоже на то, что показалось из носа у ребенка. Но намного, намного больше по размеру.
Я стоял, прислонившись спиной к входной двери, и пытался трансформировать картинку в какую-нибудь другую, но увиденное оставалось тем же: вязкая черная масса с неопровержимыми признаками жизни,  которая пробивалась сквозь трещину в штукатурке.
Я открыл дверь и вышел на воздух. Перед глазами у меня плясали мерцающие точки. Я потер лицо, и моя правая ладонь окрасилась кровью. У меня началось носовое кровотечение. Только сейчас я понял: то, что я называл «давлением», внутри прачечной действовало сильнее, чем где-либо.

* * *

Не помню, как вышел со двора на улицу. Я где-то бросил свое полотенце и нижнее белье, потому что их не было у меня в руках, когда я оказался прямо у витрины «Декоримы».
Я не знал куда идти. На меня косились прохожие, и только тогда я понял: вкус ржавчины у меня во рту означает, что носовое кровотечение еще не остановилось. У моих ног образовалась лужица, и от вида утекающей через трещину в брусчатке крови меня передернуло. В кармане я нашел старый чек, размял его, чтобы стал мягким, и сделал из него две затычки, которые затолкал в ноздри. Плюнул себе в руку и более или менее начисто вытер лицо вокруг рта. И после этого пошел.
Не думая, куда меня несут ноги, я прошел по улице Кунгсгатан по направлению к площади Стуреплан. Куда бы я ни бросил взгляд, везде замечал трещины. На фасадах домов, в мощеных мостовых, на лицах людей. Трещины, в которое это могло просочиться.
Что это было? Что? 
Этого я как раз не знал, именно это меня и пугало, и я по-прежнему трачу свою жизнь на то, чтобы это выяснить. Что же такое проникает в нас и что оно с нами делает. Что-то иное, являющееся нам в разных формах.
Я повернул на улицу Биргер-Ярлсгатан, привлеченный запахом моря со стороны залива Нюбрувикен. В голове начало проясняться, и трещины в лицах людей превратились в морщины, рты и глазницы. Стоя на набережной Нюбрукайен и смотря вдаль поверх воды, я сделал глубокий вдох, и стало еще немного легче.
Что же такое я видел в трещине в потолке? Если не принимать во внимание, что это было похоже на субстанцию из носа у ребенка, что в этом было такого страшного? Ничего. Крыша была дырявая, и что-то протекло. А я-то тут при чем?
Когда я стоял, смотрел на медленно проплывающие паромы, идущие в Ваксхольм, и вдыхал свежий запах озера Меларен, мне чудилось, что это просто еще одна проделка моего мозга, который вскипал, как плотно закрытая кастрюля. Солнце сияло над фьордом, и мимо меня проходили счастливые люди, идущие на Юргорден.
Я вынул и проверил затычки из носа – кровотечение прекратилось. Я бросил затычки в воду, где ими заинтересовались утки. Повернулся и снова направился в сторону города.
Ладно. 
Как бы хорошо мне ни удалось обесценить то, что лезло наружу, до такой степени, что оно перестало иметь ко мне какое-либо отношение, одно было ясно: я точно не  стану стоять и мыться там, где оно будет у меня над головой. Я должен что-то придумать. Я продолжил свой путь к площади Хёторгет, где зашел в магазин «Джон Уолл» и отыскал ярко-красный пластмассовый таз на тридцать литров за семьдесят девять крон. Я подумал, что не сумею стащить такой большой предмет. Я даже заплатил за губку и вернулся домой, неся в охапке свои покупки.
Теперь, когда мне стало ясно происхождение давления, я мог явственно ощущать, что оно исходит из северной части двора, из прачечной. Я старался туда не смотреть и поспешил по лестнице домой.
Поставил таз на пол в туалете перед раковиной и сполоснулся, как мог. Губкой я набирал воду из-под крана и мочил ею тело, затем намыливался и повторял процедуру. Получилось. По крайней мере я помылся. Когда я вытерся, то вылил использованную воду в унитаз, а потом немного постоял и посмотрел на себя в зеркало.
Существовало альтернативное объяснение происходящего, и я искал какой-то ответ у себя во взгляде, искал признаки того, что я теряю рассудок. Но что из себя представляют эти признаки, и может ли их заметить тот, кто уже не вполне в себе?
Я понял, что снова увязаю в этом проклятом порочном круге рассуждений. Довольно. Я был цел и невредим, чист, и от меня хорошо пахло. Все было замечательно, не хватало только телевизора.

* * *

Когда во второй половине дня я набрал номер, ответила женщина. Да, телевизор пока не купили. Можно прямо сейчас подняться и посмотреть на него, если есть желание. Что-то в ее манере подбирать слова говорило о том, что это она написала объявление. У нее был спокойный, уверенный тон, и она так произнесла: «Третий этаж, на двери написано „Хольмгрен”», как будто сообщала статистические данные.
Я надел белую рубашку с коротким рукавом, потому что чувствовал: иду по официальному делу.  Если честно, я был довольно взволнован, потому что не знал, как это делается. Но беспокоиться не стоило. Женщина, которая открыла дверь, не проявила ко мне ни малейшего интереса. Она только коротко мне кивнула и сказала: «Заходите».
Ей было за тридцать, у нее были светлые волосы средней длины и четкие черты лица. Мне было сложно сконцентрироваться на телевизоре, который она показывала, – это был восемнадцатидюймовый деревянный ящик без пульта, – потому что где-то в районе затылка у меня начала крутиться стереотипная эротическая фантазия.
Молодой человек, женщина постарше, телевизор на продажу – и все кончилось на диване… 
– Наверное, хотите проверить изображение? – спросила она.
Только она включила телевизор, я услышал, как открылась дверь в ванную. Когда в комнате появился мужчина того же возраста, что и женщина, я испытал облегчение, потому что мог теперь отбросить свои фантазии. Мужчина был одет в банный халат, и его темные короткостриженые волосы были мокрыми. Он был таким же симпатичным, как и женщина. Мы пожали друг другу руки. Его рукопожатие было сильнее моего.
С изображением все было в порядке. Шла какая-то детская передача: какие-то фигурки из бумаги забирались на горку, волоча за собой доску.
– Да, – сказал я. – Всё в порядке.
Мужчина спросил, хочу ли я пива, и я сказал, что хочу, потому что подумал, что так нужно отвечать в таких случаях. Женщина предложила мне расположиться в кресле, которое выглядело новым и неудобным. Оно таким и оказалось, когда я сел в него. Передо мной стоял пустой стеклянный стол с единственной лилией в вазе.
Я рассматривал комнату, потому что никогда таких не видел. В комнате было мало вещей. Единственная картина на стене над диваном с прямой спинкой изображала геометрическую фигуру. На маленькой книжной полке стояли книги, и казалось, что они выбраны по цвету корешков. Между диваном и окном лежал четырехугольный белоснежный ковер. Было трудно себе представить, что здесь на самом деле кто-то живет. 
Единственным, что выбивалось из этих тщательно продуманных линий и цветовой гаммы, был телевизор, который здесь выглядел так же неуместно, как музыкальный автомат в операционной. Женщина села в кресло напротив меня. Должно быть, она заметила мой взгляд, потому что сказала:
– Мы больше не будем смотреть телевизор.
– Вот оно что, – сказал я. – А я как раз думал начать смотреть.
Женщина улыбнулась, и что-то поменялось в комнате, как будто толстая струна пронзила воздух и срезала с него пласт. Словно ее улыбка на самом деле не была улыбкой. Мужчина зашел в комнату с двумя бокалами пива и двумя подставками под них. Он аккуратно расположил подставки на столе, прежде чем поставить на них пиво, и сел на диван.
Я выпил глоток с осторожностью, чтобы пиво не вытекло через край, и пришлось подавить побуждение проглотить содержимое одним глотком. Когда я ставил бокал обратно на подставку, рука моя слегка дрожала. Я вытер лоб и заметил, что у корней волос выступили капли пота.
Соберись!  – подумал я. – Успокойся! 
– Телевизор хороший, – сказал мужчина. – Он у нас работал три года. Без проблем.
– Мы не так уж много его смотрели, – сказала женщина.
– Да, правда, немного. Но когда смотрели, работал хорошо.
– Да, так и есть.
Я машинально кивнул. Дальше логично было бы спросить, что именно они смотрели по телевизору, когда он работал хорошо, но я не хотел этого знать, не хотел продолжать этот разговор. Я бы с удовольствием кинул пять купюр по сто крон на стол, схватил бы телевизор и побежал по лестнице вниз, как зверь, который возвращается в нору с добычей. Но я решил, что мои побуждения неприемлемы для поведения в обществе, и подумал, что должен все-таки что-то сказать, поэтому спросил:
– Вы давно здесь живете?
– Семь лет, – ответил мужчина. – Наше первое совместное жилье. После заключения брака.
Здесь можно было кое к чему прицепиться. Ну кому придет в голову называть свою свадьбу браком? Как будто речь шла просто о точке на оси времени, на которую наклеили этикетку.
Жаль, что я не тонкий стилист и не могу точнее описать происходящее, но за неимением этого таланта я удовлетворюсь тем, что скажу: я воспринимал этих мужчину и женщину как пару мертвецов.  Их квартира была мертва, в их разговорах не было жизни, у них были скованные мимика и жесты.
Эротическая фантазия, которой я поддался, была чистой воды проекцией. Женщина источала не больше сексуальности, чем издает звуков человек, имитирующий игру на гитаре.
Пара мертвецов получила свои деньги, а я получил свой телевизор. Аппарат нужно было держать двумя руками, что освободило меня от необходимости рукопожатия. Спускаясь по лестнице с телевизором в руках, я представил себе, что они стоят и смотрят на меня в глазок. Оба. Одновременно. Я ускорил шаги, чтобы оказаться за пределами видимости.

* * *

Вернувшись домой, я отчетливо понял, что было еще одно объяснение моему напряженному поведению.
Пока я подключал телевизор, меня прошиб пот, и я совершенно обессилел, установив телевизор на стопку из трех телефонных каталогов и протянув провод к розетке. У меня поднималась температура, и мне пришлось посидеть пять минут на стуле и отдохнуть, прежде чем я смог вытащить матрас. После этого я свалился больным.
Следующие два дня я помню смутно. С грехом пополам удавалось выползти в туалет, а о приготовлении еды не могло быть и речи.
Я смотрел телевизор. Лежа на боку, свернувшись и дрожа в ознобе, я смотрел телевизор, позволяя картинкам проноситься перед глазами. Единственное, что помню наверняка: показывали «Братья Львиное Сердце», и теплая атмосфера Вишневой долины послужила мне утешением. Кажется, также показывали «Фэлкон Крест», но здесь я могу что-то перепутать, потому что у меня в воображении Анжела Ченнинг скачет на коне, а за ней волочится дракон из папье-маше. Сквозь полузабытьё всплывает также мелодия из «Блюза Хилл-стрит». Шведские черно-белые фильмы. Может быть, Юлия Сесар. Я не знаю. Ведь с тех пор прошло порядочно времени.
В какой-то момент я, должно быть, собрался с силами, чтобы придвинуть к себе блокнот и продолжить рассказ о ребенке в лесу. Текст вышел довольно неразборчивым и бессвязным, так что потом потребовалась тщательная редакторская правка, чтобы можно было что-то понять.

* * *

На следующий день мальчик не пошел в школу. У него полопались сосуды в глазах и на щеках пылал румянец. Когда мама ушла на работу, мальчик встал и бесцельно бродил по квартире. В голове колыхался жар, и он странным образом чувствовал себя возбужденным. 
Он немного посидел и полистал каталог «Хоббекс»», а потом взял ключи от подвала. Порывшись в паре коробок в поисках чего-то, чем занять ребенка, он наконец нашел коробку со своими старыми мягкими игрушками. 
Он выбрал мохнатую собачку, единственную, чью кличку не помнил, – по этой же причине с ней было легче всего расстаться. Погладил других игрушечных зверюшек по тряпочным спинкам, называя их по именам, отчего в груди защемило. Как следует закрыл коробку и вернулся в квартиру с собачкой – Раффе? Руфф? Риффе? – под мышкой и после этого проверил содержимое холодильника. 
Он ведь в любом случае должен был днем что-то есть, так что несколько бутербродов с сыром не должны вызвать никаких подозрений. Он уложил бутерброды в полиэтиленовый пакет и добавил туда два яблока. Что-то подсказывало ему, что еще нужно взять молока, маленьким детям ведь нужно молоко – для костей, для мозга или что-то в этом роде, так что он вымыл бутылку из-под лимонада и налил туда немного молока. Собачку он положил сверху и постоял, прикидывая вес пакета в руке. Чего-то не хватало. 
Он открыл самый нижний ящик кухонного стола и порылся в инструментах, которые там лежали, пока не наткнулся на почти новый нож в футляре. Вытащил нож и провел им по пальцу. Нож был очень острым. Он засунул нож обратно в футляр и положил в пакет Теперь всё. Полный… комплект. 
В этот день мальчик тоже шел осторожно, когда приближался к шалашу – озираясь по сторонам. Если бы он увидел полицейского на расстоянии, то убежал бы, а если бы столкнулся с ним лицом к лицу, то прикинулся бы мертвым. Попытался бы отключиться как он обычно делал, когда одноклассники над ним издевались. Не позволил бы полицейскому добраться до него. Мальчик остановился и покачал пакетом вперед-назад. 
Не так ли поступал и ребенок? Если все было так, как подозревал мальчик, и над ребенком систематически издевались, этот полицейский или кто-то другой, не использовал ли он ту же стратегию и не отключался ли, просто по-другому, не так как это делал мальчик? 
Однажды Йимми, Конни и Андреас привязали мальчика к дереву и отхлестали его по рукам и ногам прутьями орешника. Мальчику тогда удалось так эффективно закрыться и отключиться, что было сложно вернуться в реальность, когда все закончилось. Он не чувствовал боли и едва осознавал, где находится, когда они отвязали его и оставили лежать у подножия дерева. Присутствовала только темнота, от которой он не сразу освободился. Не углубился ли ребенок так далеко в эту темноту, чтобы… 
Мальчик махал пакетом, закручивал его в спирали. Ребенка было ужасно жалко, но в то же время в нем чувствовалась какая-то одержимость – мальчику тоже хотелось такой обладать. Какая-то способность. Что-то, что было  по ту сторону.
Когда мальчик влез на дерево, он прошептал «Эй», не надеясь на ответ Но в этот раз ответ последовал. Из шалаша слышалось слабое «ш-ш-ш». Мальчик осмотрелся, и залез наверх. 
– Что же все-таки с тобой произошло? 
Ребенок запихивал в себя бутерброды с сыром а мальчик грыз яблоко. Потом ребенок пил молоко, и ему пришлось держать бутылку двумя руками, потому что пальцы были слишком кривыти. Струйка молока стекла у него по шее и протекла под куртку. 
– Тебя кто-то бил? 
Ребенок опустил пустую бутылку и кивнул. 
– Часто? 
Ребенок снова кивнул и сказал: 
– Бум-бум. Бум-бум. Бум-бум. 
Мальчик подтянул к себе пакет, в котором уже не осталось еды, и достал собачку. 
– Вот – сказал он и протянул ее ребенку. – Возьми, если хочешь. 
Ребенок наклонил голову и посмотрел на собачку – Роффе? Рафф-Раффа? – как будто никогда не видел ничего подобного. Может и вправду не видел. Малыш вытянул вперед палец, на котором вместо ногтя был засохший комок гноя, и дотронулся до собачьего носа так будто о него можно было обжечься. Но так как ничего не произошло, ребенок погладил собачку по голове. 
– То, что ты сделал с тьмой, – сказал мальчик – Как ты это сделал? 
Ребенок теперь уже по-настоящему гладил собачку по спинке и при этом издавал какой-то звук, очень похожий на кошачье урчание. Мальчик постучал по стене шалаша, и ребенок поднял глаза. 
– Эй, я серьезно, как ты это делаешь? 
Ребенок засучил один из рукавов куртки. Вся поверхность руки у него была покрыта узорами из старых и свежих ран и шрамов. Белых шрамов, рубцов, покрытых запекшимися корочками, и еще свежих ран. 
– Кровь, – сказал ребенок. – Вжих. Вжих. Кровь. Боль. 
Он опустил рукав и снова занялся своей собачкой. Мальчик съел последний кусочек яблока и выкинул огрызок наружу. Ребенок перестал урчать и начал мурлыкать мелодию, которую мальчик узнал, потому что у его мамы была такая пластинка: 
«Со мною всегда небеса» 

* * *

В ночь с четверга на пятницу туман начал рассеиваться, и я, проснувшись ранним утром, был здоров, бодр и голоден как волк. На завтрак съел огромную тарелку спагетти с кетчупом. Ну, как бы тарелку. Я ел прямо из кастрюли, сидя на матрасе.
Пока я болел, меня мучила мысль о том, что поезд в Копенгаген, на котором надо ехать на чемпионат, отправляется в пятницу во второй половине дня. И теперь, несмотря ни на что, я чувствовал, что смогу поехать. Позавтракав, убрав матрас и сполоснувшись в тазу, я сел за письменный стол и взялся за реквизит, но понял, что это бессмысленно. Еще несколько часов упражнений ничего бы не принесли, кроме лишнего беспокойства, и я предпочел не оставаться дома. Теперь, когда болезнь отступила, я снова мог чувствовать давление. Оно выросло, и череп будто медленно заключали в свинцовый шлем.
Так продолжаться не могло. 
В худшем случае я мог лишиться своих сбережений и оставить арендодателям их девять тысяч крон, не пользуясь домом. Уехать обратно в Блакеберг. Это были мрачные перспективы, и я предпочел о них пока не думать. Сначала Копенгаген. Я забронировал билет на поезд, который отходил в 16:21, поэтому у меня было достаточно времени, чтобы собраться.
Я начал с того, что бережно упаковал реквизит для фокусов. Коврик для микромагии, должным образом растасованную колоду карт, четыре монеты по полдоллара в сопутствующей обертке, кошелечек, огромную монету и игрушечный лазерный пистолет, который я использовал вместо волшебной палочки. Еще сценический костюм. Рубашку, жилет, черные брюки и галстук-бабочку.
Проблема была с нижним бельем. У меня не было ничего чистого – ни носков, ни трусов, ни футболок. В глубине шкафа я обнаружил пару старых застиранных трусов и положил их в сумку. Потом достал их обратно и бросил в корзину для бумаг. Перед отъездом еще оставалось время на краж-тур по магазину «Оленс». Чтобы стащить все необходимое, сходить домой, упаковать и поехать на чемпионат, благоухая чистой одеждой.
Перед тем как уйти, я пролистал свой блокнот и обнаружил, что во время болезни написал о том, как подарил ребенку игрушечную собачку. Как я уже рассказывал раньше, текст был неразборчивым и беспорядочным, но назойливо требовал продолжения. Я приближался к настоящему кошмару и даже не был уверен, что смогу написать об этом.
Я положил блокнот и ручку в полиэтиленовый пакет – туда я также хотел сложить вещи, которыми я собирался вскоре разжиться, и пошел есть второй, более привычный завтрак. Я долго сидел в кафе в башне Кунгстурнет, мой кофе тем временем остывал, но я закончил писать только тогда, когда добрался до места, которое по-настоящему причиняло мне боль.

* * *

Ребенок мурлыкал  «Со мною всегда небеса», гладил и крепко прижимал к себе собачку. Мальчик сидел напротив него и все больше наполнялся равнодушием. Он чувствовал живой интерес, когда подходил к шалашу. А теперь его совсем не осталось. 
Было совсем неинтересно иметь домашнее животное, которое ничего не знает, неинтересно иметь шалаш. В школе было ужасно, а дома скучно. Ему было двенадцать лет, и никогда раньше он не думал о своей жизни как о чем-то целостном, но теперь, когда он об этом подумал, то понял: в его жизни одно дерьмо. Он еще больше согнул шею и опустил голову вниз, когда представил себе, как бредет сквозь дни, тяжелые, как черная трясина. 
Внезапно он встрепенулся. Сколько бы с ним ни случалось дерьма, мальчик никогда не размышлял таким образом. Неужели ребенок заставил его так думать? Если это и было так, то, похоже, только на бессознательном уровне. Ребенок мурлыкал песенку и гладил собачку. Наверное, это происходило автоматически, потому что магнит, он и есть магнит. 
Это не играло никакой роли. Мальчику не удавалось отделаться от картин, которые вставали перед его внутренним взором, и шея снова согнулась. То, что творилось в школе, страх, который преследовал его каждую минуту, омерзение, которое он чувствовал, когда возвращался домой, и пустота на улицах Блакеберга, где у него не было ни одного приятеля, чтобы вместе ходить домой. Он был неудачником, никчемной жертвой травли, его никто не любил. В этом и заключалась правда. 
Он достал из пакета нож, вытащил его из футляра и рассмотрел чистую, белую сталь. Ребенок перестал мурлыкать и отодвинулся назад настолько далеко, насколько у него это получилось. Он смотрел на мальчика большими глазами, когда тот осторожно потрогал лезвие указательным пальцем. 
Сделать разрез. На самом деле казалось странным, что сталь поддается ковке и становится такой тонкой, что может пройти через другой материал. Мальчик указал на ребенка кончиком лезвия. 
– Боишься? А? Они тебя резали? 
Мальчик почувствовал, как внутри растет темнота или это он просто отражал темноту ребенка – не важно. Темнота была здесь, и она росла. Он вспомнил свой сон, который принял за воспоминание и который, возможно, был предупреждением. Приблизился к ребенку на несколько сантиметров, а тем временем картины его никчемной жизни прокручивались в голове все быстрее и быстрее, и он слился с ними и превратился в беспримесную невыносимую боль. 
Убийца. Я… убийца.
Нет. Так не пойдет Не успев сдержаться, мальчик быстрым движением ножа разрезал себе правую ладонь. Часть колотящейся в груди темной боли отступила и устремилась к ране, из которой потекла кровь. Мальчик перевел дух, тяжело дыша. 
Капля крови стекла по ладони и упала вниз. Мальчик сосредоточенно нахмурился. Когда упала следующая капля, он проследил за ней более внимательно. Образ магнита не казался притянутым за уши, потому что капли меняли траекторию падения в воздухе и приземлялись на несколько сантиметров ближе к ребенку, чем должны бы были. Их к нему притягивало. Мальчик взял рулон туалетной бумаги, оторвал клочок и прижал его к ране. 
Почему я это сделал?
Несколько раз он воровал вещи, которые ему были не нужны, и выбрасывал их в мусорную корзину у входа в магазин Почему? Потому что было ощущение: он должен это сделать. То же произошло и с ножом. Его просто нужно было использовать. 
Он прижимал клочок бумаги к ране, а в это время внутри снова начала подниматься темнота. Ребенок медленно наклонился вперед, вытянул руку и положил свою изуродованную ладонь на рану. У мальчика сжалось в груди, стало трудно дышать. Он попятился к выходу из шалаша, когда ребенок убрал руку. Крови больше не было. 
Когда мальчику удалось слезть вниз, он чувствовал тяжесть в руках и ногах и голова его кружилась от недостатка кислорода. Он отошел на несколько шагов, и комок в груди начал исчезать. Мальчик смог несколько раз вдохнуть, и головокружение отступило. Он был на свободе. 
Мальчик был на полпути домой, когда в двадцати метрах от себя увидел полицейского – тот стоял к нему спиной и смотрел в направлении озера Рокста-трэск. Мальчика пронзила паника, он осмотрелся кругом и увидел большой камень, за который успел спрятаться, пока полицейский не обернулся. 
Он сидел неподвижно и прислушивался. Приближающихся шагов не было слышно. Через пару минут он решился въглянуть и увидел, что полицейский пошел в сторону шалаша. Мальчик скрестил пальцы и прижал ладони к животу, чувствуя себя кроликом, который попал на скоростное шоссе. Все вокруг было слишком огромным, непонятным и страшным. 
Ему нужно было бежать домой. Запереть за собой дверь, поставить оттаивать замороженные булочки сидеть на балконе, читать «Человека-паука», пить сок с булочками и забыть обо всем, что здесь произошло. В отличие от кролика, у него такая возможность была. 
Мальчик украдкой вылез из-за камня и прошел несколько метров по направлению к дому, где можно было укрыться от опасности когда из леса послышался крик. Из шалаша Если бы он не знал что это такое, то подумал бы что так кричит зверь – зверь, который попался в какую-то страшную ловушку. Но, к сожалению, он знал правду. Мальчик сжался и вцепился ногтями в ладони, так что правая опять начала кровоточить. 
Может статься, важнейшие решения в нашей жизни мы принимаем без участия рассудка. Есть основания так полагать. Можно ли в этом случае говорить о чем-то, что напоминает понятие  «судьба»? Вполне вероятно. 
Мальчик развернулся и пошел назад к шалашу. 

* * *

Здесь я остановился и пока не знал, как собраться с силами и дописать. Я сделал еще одну попытку и написал: «Как он и думал, тонкое дерево едва смогло выдержать вес полицейского». Потом взглянул на часы. Было почти два часа, время бежало быстро, пока я писал. Я поскорее сложил блокнот и ручку в полиэтиленовый мешок, допил холодный кофе и быстро пошел по улице Кунгсгатан, завернул на улицу Дроттнинггатан и направился к универмагу «Оленс».
Я разгорячился и вспотел, когда подошел к крутящейся двери, ведущей в отдел парфюмерии, так что замедлил шаги и постоял немного, дав сердцу восстановить ритм. Я предположил, что нельзя испытывать стресс, когда собираешься что-то украсть. Я говорю «предположил»,  потому что у меня не было опыта того, что правильно, а что неправильно. Меня не ловили с тех пор, как мне было одиннадцать лет, и тогда речь шла всего лишь о шоколадном торте в магазине «Сабис» в Блакеберге. После этого я никогда не попадался, хотя воровал пластинки, одежду, книги и газеты на многие тысячи крон.
Как я упоминал ранее, мой метод был очень прост. Я брал в руки понравившуюся вещь и потихоньку выходил из магазина. Если меня останавливали, я мог сослаться на рассеянность и затем заплатить за вещь. И даже это мне пришлось сделать всего один раз. Продавец, очевидно, в тот раз меня подозревал, но было сложно что-то доказать. Нужно добавить, что в те времена магнитные метки были только на более дорогих товарах.
Я спрятал свой пакет за чемоданом в отделе сумок, в который почти не заходили посетители, и пошел на дело. После трех заходов вверх по лестнице в отдел мужской одежды я набрал себе всего, что мне было нужно, а также взял новый свитер. Я так много напихал в пакет, что он едва помещался за чемоданом. Было еще без четверти три, поэтому я отправился в последний поход, на этот раз развлекательный, в отдел пластинок.
Уже издалека я заметил, что в демонстрационных ящиках с пластинками «Депеш Мод» больше пластинок, чем обычно, и когда я пролистал их, то обнаружил, что магазин получил альбомы «Some Great Reward» и «Construction Time Again» на японском виниле, которые стоили в три раза больше обычных. Как будто это играло какую-то роль. Я сунул пластинки под мышку и вышел.
Когда я спустился в отдел сумок, пластинки не поместились в пакет. Это не имело значения, потому что от отдела пластинок меня отделяло три этажа. Я взял свою добычу и довольно целенаправленно отправился к выходу.
Когда я вышел через крутящуюся дверь на улицу, меня накрыло. Каждый раз, когда мне удавалось потихоньку выйти из какого-нибудь отдела, я чувствовал легкую эйфорию, но настоящий поток эндорфинов накрывал меня только тогда, когда я уже совсем выходил из универмага и, так сказать, оказывался в родной стихии. Я выдохнул и почувствовал, как пузырьки углекислого газа побежали по кровеносным сосудам.
Именно тогда это и произошло…
Есть одна строчка из песни Моррисси, которую я пронес через всю жизнь и ждал подходящего момента, чтобы ее использовать. Она вошла в рассказ о воровстве, который я назвал «Майкен». Описанное чувство берет свое начало именно в том эпизоде перед входом в «Оленс». Это строчка из песни «Shoplifters of the world, unite», и звучит она так: «A heartless hand on my shoulder, a push and it's over».
Именно так все и было. Тяжелая ладонь опустилась мне на плечо, и за спиной послышался глубокий голос: «Ну-ка, стой. Дай-ка взгляну, что у тебя в пакете».
В то же мгновение пузырьки в крови лопнули, и внутри у меня все прямо-таки рухнуло. Еще были одна-две секунды, чтобы бросить вещи и пуститься наутек. На улице Дроттнинггатан было много народа, и, возможно, удалось бы смешаться с толпой. Но тогда пришлось бы бросить блокнот.
Не буду притворяться, что я видавший виды крутой парень. На самом деле ощущение чьей-то ладони на плече меня буквально парализовало. Когда я медленно обернулся, огромная часть меня – размером примерно с двенадцатилетнего подростка – ожидала увидеть, что надо мной возвышается тот самый  полицейский. Конечно же, это было не так. Мужчина, который стоял передо мной, был ненамного выше меня и одет в гражданскую одежду. Охранник универмага. Он вытащил удостоверение из внутреннего кармана и показал мне.
– Пакет.
Я показал ему содержимое пакета: свернутые футболки, свитер.
– Ты за это заплатил?
Я кивнул.
– У тебя есть чеки?
– Я их… выбросил.
Все это было просто формальностью. Это было понятно по поведению охранника. По тому, как он положил свою большую ладонь мне между лопаток и подтолкнул назад в направлении универмага, было ясно, что он все понимает. Мы спустились по эскалатору в продовольственный отдел и прошли дальше в помещение, где мне пришлось вытрясти содержимое моего пакета на стол.
– Говоришь, ты за это заплатил?
Я кивнул. Мне ничего больше не оставалось.
– Хорошо, значит, так. Я могу организовать снятие отчетов по кассам в тех отделах, где все это продается, чтобы проверить, оплачены ли эти вещи. Следишь за мыслью?
Я следил.
– Но это занимает время. Черт побери. Мы оба знаем, что это время будет выброшено зря, потому что ты не  заплатил за эти вещи. Сечешь?
Кивок. Кивок.
– Хорошо, хорошо. Итак, ты признаешь, что взял эти вещи и не заплатил за них?
Я не знал, как это все устроено. Отчеты по кассам? А их на самом деле можно получить? И все же была вероятность, что кто-то купил какие-то вещи по той же цене и в то же время, когда я был в магазине. Я покачал головой. Охранник опустил плечи, и лицо его стало жестче.
– Не признаешь?
– Нет. Я заплатил.
Охранник издал глубокий вздох и покачал головой. Он посмотрел на меня, и мне показалось, что сейчас он скажет уже что-то более грубое. Потом он взял пакет, повернулся на каблуках, вышел и захлопнул за собой дверь. Когда я через пару минут поднялся с места и подергал дверь, она была заперта.
Я не помню, о чем я думал все то долгое время, пока он отсутствовал. Я следил за движением минутной стрелки на циферблате настенных часов. Моя личная стрелка, которая уже пару недель двигалась в направлении 16:21 этого дня, остановилась.
Черт,  наверняка подумал я. Какая хрень. 
Когда охранник вернулся, было уже без десяти четыре. В руке он держал несколько длинных бумажных лент, которые он разложил на столе. С иезуитской неторопливостью он изучал мои товары один за другим, сравнивал их с данными на лентах, записывал что-то на бумажку. Я откашлялся.
– Извините, но… мне нужно на поезд.
Охранник поднял взгляд и посмотрел на меня. Даже не удостоив меня ответом, он вернулся к бумажным лентам. В эту минуту я понял, что нужно было сознаться раньше. Возможно, тогда к этому моменту уже все бы разрешилось.
До отхода поезда оставалось пятнадцать минут, когда охранник сложил бумажные ленты и подытожил ситуацию:
– Здесь товара на тысячу восемьсот семьдесят две кроны. Товар не прошел ни по одной из касс. Ты знаешь, что это означает?
Конечно, ведь дураком-то я не был. Меня разоблачили, и не было смысла продолжать притворяться. Я хотел было сказать что-то в этом ключе, но оказалось, у охранника был наготове неприятный сюрприз, который он без сожаления продемонстрировал.
– Поскольку стоимость товара превышает полторы тысячи крон, речь идет уже не о мелкой, а о крупной  краже. Улавливаешь?
Нет, я больше ничего не улавливал. Однако само сочетание слов «крупная кража»  ничего доброго не предвещало. Я прикинул в уме и понял, что кража стала крупной из-за альбомов на японском виниле, которые стоили по двести крон штука.
– Это означает, – сказал охранник и удовлетворенно откинулся на спинку стула, – повод для полицейского расследования. Он посмотрел на меня и медленно кивнул, как будто подчеркивая: все, что он говорит, полностью соответствует истине. Затем он резко поднялся с места и снова вышел из комнаты.
Я снова остался один на долгое время, но то, о чем я думал в этот раз, не выпало у меня из памяти. Я думал об этом чертовом японском виниле. Для чего они мне только сдались, эти пластинки? Звук был немного чище, басы немного глубже, но на самом деле пластинки просто выглядели круто за счет японских иероглифов на обложке. Статусная вещица. А перед кем, черт побери, мне нужно было хвастаться статусом и красоваться? Получается, теперь я переступил черту, о существовании которой даже не подозревал, и впутался в полицейское расследование,  что бы это ни означало.
Часы показывали больше пяти вечера. Соревнования в Копенгагене начинались в три часа дня в субботу. Я еще мог успеть туда, если бы уехал ночным или ранним утренним поездом. Без нового белья.
Чем больше я об этом думал, тем лучше осознавал, что речь идет не просто о соревнованиях. Я обрубил те немногие социальные связи, которые у меня были с людьми, кроме некоторых людей из мира иллюзионистов. Там у меня по-прежнему оставались приятели, которых я очень хотел встретить.
Мика из Финляндии со своим смешным акцентом, ловко подменяющий карты. Чарли из Гётеборга, который казался сумасбродным и наверняка таким и был. Магнус, Петер. И еще несколько человек. Ребята наверняка еще не легли бы, если бы я приехал в Копенгаген посреди ночи, они бы сидели у кого-то в гостиничном номере, пили пиво и показывали друг другу разные карточные приемы, пока у них не начали бы слипаться глаза. Я уже сейчас должен быть в дороге. Но все еще было не поздно.
Без нескольких минут шесть дверь в комнату снова открылась и зашел охранник, а с ним двое полицейских в форме.
– Это он? – спросил один из полицейских, и я глупейшим образом посмотрел через плечо, как будто мог подумать, что он имел в виду кого-то другого.
Когда я снова развернулся к полицейским, они стояли и сверлили меня требовательными взглядами.
– Пошли, – сказал второй полицейский.
– Куда мы идем? – спросил я.
– Увидишь.

* * *

Мы вышли на улицу через задний вход. Меня посадили в полицейский микроавтобус, где уже сидел жилистый потрепанный человек с большой бородой – своим дыханием он наполнял внутреннее пространство микроавтобуса алкогольными парами. Полицейские залезли на передние сиденья, и мы покатили прочь по улице Кларабергсгатан. Когда мы проезжали Центральный вокзал, где вокзальные часы показывали десять минут седьмого, я расплакался. Было ужасно больно, ведь я должен был сейчас сидеть в поезде и возиться со своим реквизитом, быть на пути к людям и к свету.
Я прижал кончики пальцев ко лбу, вцепился в него ногтями и отдался своему горю, которое вырывалось наружу рыданиями и слезами. Через некоторое время я почувствовал прикосновение к плечу, по ощущениям прямо противоположное прикосновению безжалостной руки. Бородач тихонько хлопал меня по плечу и приговаривал: «Ладно, ладно. Все будет хорошо».
В этот самый момент мне показалось, что это самый добрый поступок по отношению ко мне, который я только переживал в своей жизни. Жизнь этого человека наверняка была значительно хуже моей, но при этом он протянул мне руку помощи, чтобы утешить. Я уткнулся головой ему в грудь, вдыхая запах перегара и мочи, и так мы и доехали до самого полицейского участка. Все это время он гладил меня по голове.
Перед тем как отвести в камеру, у меня забрали полиэтиленовый пакет с блокнотом и ручкой и заставили вывернуть карманы. Полицейский заинтересовался напальчником, который я по старой привычке взял с собой.
– Что это такое?
– Напальчник.
– Для чего он?
– Для фокусов.
– Для фокусов?
– Да. Я фокусник.
На мгновение мне показалось, будто эта информация должна помочь полицейскому понять, что мне здесь не место или, по крайней мере, что со мной нужно обращаться подружелюбнее. Но он ничего такого не понял. Он бросил напальчник в ящик вместе с моим блокнотом, ключами и поясом и повел меня дальше.
Я не знаю, что послужило причиной такого обращения со мной со стороны полицейских: то ли для них это было рутинной процедурой, то ли они специально пытались меня запугать и таким образом увести прочь от скользкой дорожки. То ли это и была рутинная процедура по обращению с преступниками, которые впервые совершили правонарушение.
Меня отвели в маленькую комнату, где велели спустить брюки, после чего полицейский медленно натянул на руки резиновые перчатки. Я понял, что сейчас произойдет. Когда я стоял, уперевшись ладонями в стену, а полицейский раздвинул мне ягодицы, я подумал: теперь конец.  Однако он на этом остановился. Если целью было пристыдить и унизить меня, то она была достигнута. Когда меня повели дальше по коридору с грязно-голубыми стенами, я был полностью уничтожен.
Здесь память меня подводит. Может быть, меня допросили, может быть, я подписал какие-то бумаги. Однако лучше всего я помню, что произошло потом, и именно поэтому решил записать эту сцену.
Мы проходили коридорами и ехали на лифте. Затем снова шли по коридорам. Наконец меня привели в камеру. Когда я обернулся, чтобы спросить, как долго я здесь останусь, дверь за мной закрылась.
Камера была размером пять-шесть квадратных метров, в ней стоял только прикрученный к стене стол, но без стульев, а также нары, покрытые виниловым чехлом.
Тишина была еще более насыщенной, чем во флигеле, а дверь была настолько хорошо звукоизолирована, что не было слышно даже шагов в коридоре. Я сидел на нарах, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку на бетонной стене, где кто-то нацарапал: «Пальме умер. Элвис жив». Через пару часов мне захотелось в туалет, и я громко постучал в дверь. К моему удивлению, появился дежурный, который отвел меня в туалет.
Перед тем как дверь за мной снова закрылась, я успел спросить, сколько мне здесь еще оставаться, и дежурный ответил, что не знает, но, скорее всего, до утра. Я даже не пытался ничего сказать про поезд или про Копенгаген, и дверь захлопнулась.
Я лежал на нарах, закинув правую руку на лицо, так что внутренний сгиб локтя закрывал мне глаза. Я сдался, отбросил надежду и волю и махнул на себя рукой. По-другому не могу это описать. Я смирился с тем, что эта маленькая камера с люминесцентной лампой за стальной проволокой – единственное, что у меня есть, и что человек, лежащий на нарах, и есть я или то, что от меня осталось. Понятно ли будет, если я скажу, что это стало для меня облегчением? То, что я никто и у меня ничего нет, так что и терять мне нечего. Внутри меня стояла такая же тишина, как и в камере.
Шло время. Проходила ночь. Я не спал. В какой-то момент я начал писать заключительную часть истории о ребенке в лесу. Писать ее в своих мыслях. Потом я записал этот фрагмент на бумаге, но именно той ночью в камере я написал ее по-настоящему, хотя и осмелился это сделать только тогда, когда пропала всякая надежда.

* * *

Как он и думал тонкие деревья с трудом могли выдержать вес полицейского. Шалаш кренился и болтался, как будто его трепал сильный ветер, дующий в разных направлениях, и, судя по звукам, в шалаше происходило какое-то движение. Мальчик стоял в нерешительности в нескольких метрах от дерева, и его сознание снова сыграло с ним злую шутку. Зачем он вернулся? Все равно он не мог ничего сделать, да и смелости бы не хватило. Лучше всего было побежать домой и позвонить… 
В полицию? 
Прежде чем мальчик смог осмыслить невыносимость ситуации, из шалаша показался полицейский. Он обеими руками держал ребенка. Мальчик успел заметить в руках у ребенка плюшевую собачку, и тут полицейский швырнул ребенка в воздух. Шалаш был на высоте четырех метров над землей, и ребенок, описав дугу, упал на землю рядом с мальчиком Мальчик видел очертания падающего тела весьма расплывчато, он плохо мог его рассмотреть, но заметил, что глаза ребенка закрыты. 
Мальчик инстинктивно шагнул назад, и ребенок приземлился прямо ему под ноги. 
Одновременно произошли две вещи. Одна нога ребенка вывернулась в сторону под неестественным углом и послышался сухой треск, как будто кто-то выстрелил из пугача. Ребенок закричал от боли, и из его тела вырвалось облако черного дыма, которое окутало мальчика и проникло ему в легкие, когда он набрал воздуха, чтобы тоже закричать. 
Прежде чем он успел вытолкнуть воздух через напряженные голосовые связки, они ослабли, и вместо крика вышел пшик. Он снова был на лугу. Трава была зеленой, а небо – голубым. У его ног лежал пятилетний мальчик, в котором с трудом можно было узнать ребенка из шалаша. У ребенка были ясные карие глаза и пухлые щечки. У него была чистая гладкая кожа, а пальцы выглядели как обычные детские пальцы с аккуратно подстриженными ногтями. 
Ребенок встряхнул головой и встал на ноги. Плюшевая игрушка упала с его груди и приземлилась в траве. Мальчик встретился с ребенком взглядом и смог вымолвить только: 
– Где это… мы? 
Ребенок пожал плечами и ответил: 
– Другое место. Здесь лучше. 
– Что это за место? 
Казалось, вопрос озадачил ребенка. Он осмотрелся кругом с сосредоточенным выражением лица, как будто и сам искал ответа. Затем лицо его разгладилось, он шмыгнул носом. 
– Не знаю, – сказал ребенок. – Может это я создал его. Не знаю. Оно недоделано. Еще много чего не хватает. 
Да, точно, многого еще не хватало. Зеленая трава бесконечным ковром расстилалась до горизонта во всех направлениях, и под безоблачным куполом неба не было заметно ни малейшего бугорка. И все равно это место не пугало мальчика – как раз наоборот Он привык ожидать нападения из-за любого угла и бояться этого, а тут наслаждался бескрайним свободным пространством и возможностью свободно дышать без боязни получить удар в живот или плевок в лицо. 
Вдыхая чистый воздух этого места, мальчик понял что за последние годы уже и забыл, каково это – не чувствовать напряжения или страха, а просто быть. Дышать. 
Он почти успел задать ребенку следующий вопрос, но что-то схватило его за щеки и не дало открыть рта. Стало больно, и он зажмурил глаза. Когда мальчик снова открыл глаза, он обнаружил себя на прежнем месте в лесу. Над ним возвышался полицейский и держал его за лицо железной рукой. Ребенок лежал у его ног с вывернутыми ногами. Мальчик успел только отметить, что собачки рядом не было, но тут полицейский развернул его лицом к себе и спросил: 
– Ты слышишь, что я сказал? 
Мальчик попытался покачать головой, но получился только намек на движение, потому что полицейский крепко держал его за лицо. Тело было как будто чужое, оно расщепилось между двумя мирами. Только когда мальчик увидел свой нож в руке у полицейского, он с трудом смирился с фактом, что находится в этом мире, в лесу и что дела его плохи. 
Как бы он ни боялся пинков, ударов и щипков в школе, он знал, что мальчишки из его класса никогда по-настоящему не хотели его убить, что бы они там ни болтали про поросенка, которого надо зарезать. А здесь все было по-другому. У мальчика похолодели и отнялись руки и ноги, когда он краешком глаза увидел приближающееся лезвие ножа. 
– Я сказал, что ничего не было, – сказал полицейский. – Ты меня понял? 
Мальчик сейчас был готов выжать из себя ответ «да» на любой вопрос, если этого хотел полицейский, и так и ответил. 
– Ты ничего не видел, ты никого не видел, ты все это забудешь. И, самое главное… самое главное, ты никому об этом не расскажешь. 
Сознание мальчика было затуманено страхом, и он не мог понять, что должен ответить. Да или нет. 
– Понял? – сказал полицейский и еще больше сжал его лицо. Мальчик выдавил из себя неопределенный звук, который мог означать что угодно, но полицейский кивнул и показал ему нож. 
– Я до тебя доберусь, понял? Думай об этом. И чтобы ты случайно не забыл, вот тебе кое-что на память. 
Полицейский выпустил лицо мальчика и схватил его за правое запястье. Два быстрых движения ножом вне поля зрения мальчика жгучая боль в руке. Мальчик не осмеливался даже пошевелиться. Он увидел, как полицейский перекинул ребенка через плечо, не обращая внимания на сломанную ногу, которая безжизненно болталась и свисала так, как будто под кожей не было костей. Глаза ребенка были по-прежнему закрыты и мальчику не пришлось встречаться с ним взглядом. 
Полицейский уходил сквозь лес, унося на плече безжизненное тело ребенка. Мальчик простоял несколько минут не шевелясь, и в голове его крутилась единственная бессмысленная мысль. 
Собачка осталась. Собачка осталась. Собачка…
– Ребус, – произнес мальчик наконец, и звук его собственного голоса немного вывел его из забытья. – Собачку звали Ребус. 
Мальчик медленно поднял правую руку и посмотрел, почему она горит и болит. 
Между запястьем и локтем было два разреза под углом друг к другу, из которых складывался косой крест: «X». На нем поставили клеймо. Он пошел домой, едва переставляя ноги. Он никогда больше не возвращался к тому месту, где был шалаш, никогда больше не видел того ребенка. Он никогда не рассказывал о том, что произошло. Никому. 

* * *

Я оторвал руку от лица, закатал рукав рубашки и стал рассматривать белый шрам – крест, который по-прежнему уродовал мне руку. Провел указательным пальцем по рубцовой ткани, и вот тогда это и случилось. Что-то задрожало, и все переменилось, как будто бы холод пробежал по земной коре, как будто саму нашу планету зазнобило.  Позже я заключил: именно в тот момент, должно быть, и проявилось движение.
Утреннее солнце уже пару часов пробивалось через забранное решеткой окно, когда за мной наконец пришли, чтобы выпустить. Было уже больше восьми часов, и ехать в Копенгаген было поздно. Да и бессмысленно. Мне сказали, что по почте мне придет повестка в суд. Я подписал какие-то бумаги.
Когда я стоял у стойки, за которой вчера у меня отобрали вещи, дежурил уже другой полицейский, и он тоже заинтересовался напальчником.
– Что это такое?
– Напальчник.
– Для чего он?
– Наркоту прятать.
Шутку не оценили, но все-таки выдали мне назад вещи, я подписал новые бумаги и покинул изолятор временного содержания Кронобергс-хэктет.
Утром на парковке почти не было автомобилей, и она казалась огромной. Хотя я провел в камере всего полсуток, возможность просто идти по улице в любую сторону, куда хочу, казалась волшебством. Я без сомнений назову свое тогдашнее состояние счастьем  – этим чувством я наслаждался впервые за долгое время.
На площади Сергельс-торг я стоял у парапета и смотрел на подростков, которые выделывали разные трюки на скейтборде. Я смотрел на город по-новому, он казался даром, которым меня наградили, чтобы я мог им наслаждаться. Я подумал, что это чувство скоро может испариться, а ведь хотелось удержать его как можно дольше.
Я выпил кофе с молоком и съел круассан в кафе с видом на стеклянную стелу в фонтане. Когда я сидел и смотрел на нее, мне пришло в голову, что я на самом деле никогда ее не видел и не замечал,  какое это странное творение. Наверняка созвали не одно совещание, прежде чем приняли решение слепить это уродство. И чем только люди занимаются!
Я провожал взглядом людей, спешащих по своим делам, сонных и не очень, с сумками и без, и испытал необычный прилив нежности. Как будто я смотрел фильм и любой прохожий был таким актером второго плана, за которого всегда немного болеешь.
Только встав из-за стола, я понял, как хочу спать. Я не спал всю ночь, и в голове гудело. Ощущение счастья не исчезало, пока я шел вдоль улицы Свеавэген по направлению к улице Лунтмакаргатан. Я боялся снова оказаться у себя дома, во дворе и в зоне действия давления. Возможно, по возвращении домой меня также накрыла бы волна сожаления о пропущенном чемпионате, стоило только вернуться к своей нормальной ненормальной жизни. Путь из тюрьмы до дома был только передышкой, и мне пришлось заставить себя набрать код и открыть ворота.
Уже на лестнице я заметил, что что-то не так, и мое подозрение подтвердилось, когда я зашел во двор. Давление исчезло. Голубое небо, которое раньше лежало на крышах как крышка, теперь было высоким и открытым.
Я шел через двор к своей лестнице, и тут под ногами захрустело. По асфальту было рассыпано что-то похожее на щебень. Я присел на корточки, подобрал несколько кусочков и тщательно их изучил.
Насколько я мог судить, пара кусочков были осколками цемента. Другие вызвали затруднения, и пришлось помять и раскрошить их, чтобы понять – это оконная шпатлевка.

* * *

Я проспал весь день на свободе. Я был морально вымотан, так что когда проснулся в сумерках, то только сходил в туалет, а затем снова заполз на матрас и заснул. Лишь в восемь часов вечера я проснулся по-настоящему оттого, что что-то стукнуло по крыше.
Я лежал, натянув одеяло до подбородка, и прислушивался. Было слышно, как что-то скользнуло по крыше, а потом раздался слабый звук, как будто что-то упало на землю. Мягко, как подгнивший фрукт. Мысль о фрукте потянула за собой осознание, что я голоден как волк, так что я пополз к холодильнику, открыл его и прищурился от яркого света. В холодильнике нашелся хвостик вареной колбасы, полбанки брусничного соуса и тюбик рыбной икры, который был уже настолько выжат, что содержимого хватило максимум на один бутерброд. В ящике для овощей одиноко лежала скрюченная морковочка. Я взял остатки колбасы, окунул в брусничный соус и съел без всего. Голод скорее усилился, чем отступил, поэтому я оделся, чтобы пойти в магазин. Купить картошки. Мне надо было купить картошки. Я никогда ее не варил, но наконец пора была перешагнуть эту границу в мир взрослых. Картошка. Само слово дышало зрелостью и самостоятельностью.
Когда я вышел во двор, было темно – вероятно, фонарь погас из-за того же движения, из-за которого отвалилась оконная шпатлевка.
Мой путь вниз по лестнице освещался только окнами соседей, и я чуть было не наступил на что-то, что лежало на самой нижней ступеньке.
Сначала я подумал, что это камень, но, когда присел и пригляделся, увидел, что это птица. Маленькая птичка. Никогда не разбирался в птицах, к тому же было темно, но, может, это был… зяблик? Я потрогал птичку ногой, но она не шевелилась.
Несмотря на то, что птичка была мертва, она выглядела совершенно невредимой, поэтому маловероятно, что это были проделки чьей-то кошки. К тому же я никогда не видел кошек во дворе. Я подумал, что птицы должны иногда умирать и от старости – это-то и произошло с этой птичкой. На самом деле странно, что мертвые животные обычно не попадаются нам на глаза.
Ногой я сбросил трупик несчастного создания с лестницы и пошел через двор. Не успел я пройти и пары шагов, как обнаружил у ног еще один темный комочек. Еще одна птица. Только теперь я связал глухой стук, который услышал раньше, с тем, что видел теперь, поэтому решил обогнуть дом и подойти к тому месту, где мне послышался звук.
Догадка была верна. На асфальте распласталась чайка. Ее белые крылья светились в темноте, и когда я понял, что она еще жива, то почувствовал во рту кислый привкус. Кончики крыльев судорожно подрагивали, и она задыхалась, открывая и закрывая клюв. Когда я присел на корточки рядом с ней, ей удалось немного повернуть голову и издать шипящий звук. Черный глаз отразил вечернюю звезду, и я взглянул на небо – понять, что произошло.
Небо выглядело как обычно: темно-синее полотно, пронзенное булавками звезд, и на нем не было видно ничего, что могло бы объяснить, почему вдруг оттуда падают птицы. Чайка у моих ног шипела, пищала и скребла крыльями вперед-назад.
Могу ли я это сделать? 
Нет, я не смог заставить себя взять птицу и свернуть ей шею, хотя было понятно, что она мучается. Я поднялся, и, когда пошел к выходу, у меня закружилась голова. Остановился и обернулся. Ужасно было наблюдать, как чайка лежит там одиноким пятном в темном дворе и мучается. Я знал, что это белое пятно навсегда врежется мне в память, если я что-нибудь сейчас не сделаю.
Долго не раздумывая, я пошел к прачечной. Это было легко, будто меня несла туда беговая дорожка. Я отпер дверь, включил свет и зашел. Взгляд сразу выхватил дверь в душевую. На ней что-то висело. Записка.
«Временно закрыто на ремонт» – было написано в записке аккуратными печатными буквами, которые я сразу узнал, потому что такими же буквами было написано объявление о продаже телевизора, так что записка наверняка была делом рук женщины из Пары мертвецов. Я сделал глубокий вдох и потрогал ручку двери. Дверь была заперта. Приложил ухо к двери и прислушался. Ничего не услышал, но, когда закрыл рукой второе ухо, показалось, что я слышу какое-то колыхание, как будто волны накатывают и отступают.
Я уже знал, что открылось тут моему взгляду несколько дней назад: трещина и то, что сквозь нее вылезало. И все равно на меня напало сильное желание зайти в это помещение,  тяга, которую я ощущал физически, как будто кто-то вцепился мне в жилы и пытался туда затянуть. Картина с чайкой снова встала перед глазами, и я вспомнил, зачем, собственно, пришел в прачечную.
Единственным, что могло сослужить мне какую-то службу, был водосгон для пола – резиновая насадка на длинной ручке, с помощью которой нужно сгонять воду в водосток. С водосгоном в руке я вернулся во двор, надеясь, что чайка умерла сама, пока меня не было.
К сожалению, этого не произошло. Она продолжала бессмысленно скрести крыльями по асфальту, издавая сухие безжизненные звуки. Я подошел к чайке, безуспешно пытаясь сглотнуть ком, который стоял в горле. После этого занес водосгон над ее шеей. Чайка загребала лапами, и из горла у нее вырывались стоны. Я сжал зубы и надавил. Раздался слабый хруст. Лапы чайки пару раз вздрогнули, и она замерла.
Я отставил в сторону водосгон и прислонил его ручку к стене моего дома, не желая больше возвращаться в прачечную. Затем я минуту постоял с опущенной головой, смотря на мертвую птицу, и отдал ей дань памяти, беззвучно произнеся торжественную молитву, что-то вроде «да полетишь ты по бескрайнему небу». 

* * *

В последующие дни я начал постепенно налаживать свою жизнь. Я накупил продуктов и заполнил холодильник, просмотрел телефонный каталог в поисках ресторанов, в которых можно показывать фокусы у столов, и составил портфолио из фотографий и рекомендательных писем. Во время репетиций начал делать упор на развлекательную сторону, а не на техническое мастерство, воспроизводя что-то больше похожее на то, что я обычно показывал на улицах.
Птицы продолжали сыпаться с неба. Время от времени слышались шлепки от трупов птиц, падающих на асфальт: оперение смягчало удары. Когда я утром выходил во двор, чаще всего в это время там лежало несколько мертвых птиц. В два часа дня появлялся мужчина, который их убирал.
Однажды я сидел у окна и смотрел, как он работает. Мужчине было около шестидесяти лет, у него были одутловатые щеки и отвисший живот. Венчик седых волос обрамлял лысую макушку. С грустным видом, медленно двигаясь, он перемещался между мертвыми птицами и аккуратно складывал их в магазинный пакет. Что-то было сказочное или повседневно-мифическое в этой сцене, а в финале он завязывал ручки пакета и отправлял его в контейнер для мусора.
Постепенно птиц становилось меньше, и через неделю это явление почти прекратилось. Возможно, птицы, подобно гагам, научились избегать островов, где встречаются охотники. Шлепки по крыше звучали все реже.
Один-единственный раз я своими глазами увидел, как это происходит. Я шел домой из заведения в башне Кунгстурнет, куда ходил каждый день, и, когда открыл калитку во двор, бросил взгляд на небо – как раз в этот момент между крышами появилась ворона. Я стоял и удивлялся, наблюдая, как птица утрачивает способность летать.
Это было больше всего похоже на то, как рыбка падает на дно аквариума, из которого внезапно откачали воду. Сколько ни бейся, ничего не выйдет, если пропала сама среда, которая держала тебя на плаву.
То же самое произошло и с вороной. Было видно, как она пролетает над крышами домов. Внезапно и без всякой причины птица камнем упала вниз. Ворона бешено хлопала крыльями, пытаясь набрать высоту, но никакого сцепления с воздухом не находила, и в результате ничто не помешало силе земного притяжения ускоренно тащить ее вниз, так что через пару секунд она врезалась головой в землю в нескольких метрах от моих ног и окончательно успокоилась.
Надеюсь, что уже продемонстрировал своим рассказом, с какой невероятной легкостью любой человек готов закрывать глаза на странности или отклонения от нормы, пока они не создают проблем лично ему. Понятно, все эти мертвые птицы во дворе вызывали неприятные чувства, но не настолько неприятные или странные, чтобы заставить меня съехать из этого дома. Я по-прежнему там жил.

* * *

Я обошел почти все рестораны в районе Норрмальм, показывая свое портфолио и пробные фокусы, демонстрируя, как я могу развлекать посетителей. Мне везде отказывали. Владельцы ресторанов считали, что люди приходят спокойно поесть, и, как выразился один неприятный тип, посетители не заказывают шута к кофе.
Это выбивало из колеи, но я не терял надежды. В паре мест владельцы проявили сдержанный интерес: им понравились мои фокусы, но они не решились на такую необычную авантюру, хотя я и просил платить мне чисто символическую сумму в надежде на чаевые. Но нет. Не сейчас. Не так.
Прежде чем окончательно сдаться, я все равно хотел попробовать еще раз и пройтись по району Эстермальм. Однажды вечером в октябре я сидел за письменным столом и листал карты города в телефонном каталоге.
В этот момент со стороны двора послышались голоса. Я подошел к окну и немного приподнял жалюзи.
Дверь в прачечную была приоткрыта, и оттуда во двор проникал луч света. Голоса раздавались оттуда же. Не было видно, кто там говорит, и нельзя было разобрать ни слова, но, судя по тону, там кто-то ссорился.
Я ощутил прохладу вечернего воздуха, когда вышел на лестницу, потихоньку спустился вниз и пошел по направлению к этой полоске света. Тогда я уже начал разбирать отрывки фраз.
«Никто не может единолично… составить план… без понимания, сколько это стоит… не осознавая последствий».
До двери оставалось всего несколько метров, и тут она внезапно распахнулась.
Из нее вышла женщина, которая продала мне телевизор, но, увидев меня, резко остановилась. Я не мог рассмотреть выражения ее лица, потому что она стояла против света, но в ее позе явно читалось больше ярости, чем удивления.
– Ты здесь подслушиваешь?
Я мог бы сослаться на свои права. На то, что это место общего пользования, где я могу находиться столько, сколько захочу, но от ее строгого тона поневоле сжался.
– Я просто… хотел забронировать время для стирки, – пробормотал я.
– Вот как. А ключ у тебя где?
Что-что, а уж постирать-то мне точно было нужно. Дешевое белье, которое я купил в универсаме, почти кончилось, но мне совершенно нечего было сейчас предъявить в доказательство своего намерения. Ключ в руке был бы убедительней.
За спиной женщины было видно приоткрытую дверь в душевую. Также я заметил, что в прачечной находятся еще как минимум трое. Муж женщины, Эльса и мужчина, который убирал трупики птиц во дворе. Они все повернулись и смотрели в направлении входной двери.
Несмотря на разговоры на повышенных тонах, что-то блаженное  было в их лицах, а Эльса казалась на несколько лет моложе. Свет от флуоресцентной лампочки под потолком преображался, когда падал ей на лицо, и выглядело это так, будто лицо светится изнутри.
Еще ощущалась тяга. Что-то тянуло меня внутрь душевой, так что я даже не удержался и сделал полшага в сторону женщины, стоящей в дверном проеме, хотя вся ее поза говорила, что я должен держаться подальше.
– Что это ты надумал? – сказала она и сделала шаг, так что мы оказались друг напротив друга.
– Мне нужно… помыться, – ответил я и показал на душевую. Женщина отрицательно покачала головой.
– Душевая закрыта, – сказала она. – На неопределенное время.
С этими словами она развернулась на каблуках, пошла обратно в прачечную и захлопнула за собой дверь, как будто и забыла, что только что хотела куда-то идти. Я постоял там еще пару секунд, чувствуя тягу, но еще раз приблизиться к двери так и не решился.

* * *

В тот вечер я собрал все силы и очень разборчиво записал все, что сформулировал у себя в голове, когда ночевал в камере. Записав заключительные слова: «Он никогда не рассказывал о том, что произошло. Никому», я перечитал все от начала до конца.
Одинокие люди имеют склонность превращаться в толкователей знаков. Видеть признаки и аналогии, выводить какой-то смысл из бессмысленных совпадений. Я убежден: первыми астрологами были отшельники, у которых из собеседников были только звезды, и лишь значительно позднее их опыт возвели в статус государственной религии.
Одинокий человек ищет смысл во всем, что находится у него перед глазами. По крайней мере так поступал я, когда сидел за письменным столом, а передо мной лежал мой кошмарный рассказ. Все больше я убеждался, что та история каким-то образом связана с тем, что произошло в прачечной, что эти два явления – звенья одной цепи.
Еще окажется, что я был прав, но в ту октябрьскую ночь меня просто переполняли дурные предчувствия, когда я сидел и листал взад-вперед страницы своего потертого блокнота.
Я услышал, как соседи вышли из прачечной, и, когда выглянул наружу через прорези жалюзи, свет там уже не горел. Я собрался было выйти, чтобы, невзирая на предупреждения, выяснить, что́ там происходит, но тут зазвонил телефон. Я поднял трубку и ответил:
– Слушаю, это Йон.
– Он пришел, да?
– Кто?
– Ты знаешь, кто.
– Сигге?
– Э-э-э, ну да.
– Точно не уверен. А как он выглядит, этот Сигге?
– Черт, откуда мне знать?
– Ты его тоже не видел?
– А как я мог его видеть? Он же еще не пришел. Я тебя все время спрашивал: «Сигге здесь? Сигге уже пришел?» А ты говорил: «Нет». Все время. Врал, что ли?
– Нет, я…
– Нет. Ну и как я его тогда должен был встретить?
– Я просто исходил из того, что…
– А не надо. Не надо ни из чего исходить. Будет проще.
Он положил трубку. Хоть я по-прежнему был уверен, что он ошибается номером, в его голосе все-таки слышалось что-то знакомое. Я долго лежал без сна и перебирал всех людей из своего прошлого, которым мог принадлежать этот голос. Когда это не помогло, я переключился на тех, кого можно было увидеть и услышать по телевизору и по радио, но и это было впустую. Звонящий по-прежнему оставался незнакомцем, который по какой-то причине связался именно со мной.

* * *

Утром следующего дня, перед тем как отправиться по ресторанам района Эстермальм, я собрал некоторое количество грязного белья, брюк и рубашек, чтобы загрузить в стиральную машину, и с мешком за спиной пошел через двор.
Прачечная выглядела как обычно, за одним исключением. Хлипкая защелка душевой была усилена накладками, с которых свисал массивный навесной замок. Записка «Временно закрыто на ремонт» была на месте.
Как раз в тот момент было свободное время для стирки, и я им воспользовался. Прежде чем загрузить машину, я подошел к двери в душевую, приложил к ней ухо и закрыл глаза. Где-то вдалеке мне слышались переливчатые звуки: то перекатывались волны, то работала какая-то огромная машина, то будто бы доносилось дыхание гор. С закрытыми глазами я все больше погружался в темноту, и ритм моего дыхания стал подстраиваться под ритм этих переливчатых звуков. По мере вхождения в ритм восприятие моего собственного тела ослабло, но начало проявляться нечто другое.
Хотя тело утратило вес и восприятие реальности исчезло, я по-прежнему мог мыслить и выделить еле заметное предчувствие – оно улавливалось, как улавливается слабый аромат цветка из мрачной чащи леса.
Это было то же самое, что я почувствовал в день выборов, когда отдал свой голос. Единение.  Чувство, что я являюсь частью чего-то большего, что я связан со всеми людьми на земле и что моя жизнь не одинока и не бессмысленна, потому что я – часть большой общности внутри той тьмы, что всех нас окружает.
Это было приятное чувство, и я хотел, чтобы оно меня не отпускало, но оно неумолимо сошло на нет, и дыхание постепенно возвращалось в то состояние, когда я дышал только для себя из-за потребности моего организма в кислороде. Когда я оторвал голову от двери, в ухе засвербило, потому что оно отлипло от безмолвной поверхности как присоска.
У меня закружилась голова, и я не удержался на ногах. Чуть было не упал навзничь, но успел шлепнуться на свой мешок с бельем. Немного посидел на грязном белье, прежде чем удалось взять себя в руки и загрузить белье в машину, засыпать стиральный порошок и закрыть дверцу. Когда барабан начал крутить белье с почти таким же переливчатым звуком, как тот, что раздавался в душевой, я вышел из прачечной и пошел домой, чтобы сполоснуться.
Я стоял голым в тазу напротив зеркала и мылся, выжимая воду из губки на тело, а в это время пытался понять, что же такое со мной произошло.
В том состоянии я совершенно не исключал самовнушения. Переливчатые звуки, например, могли издавать водопроводные трубы. Но почему же тогда соседи так себя вели?
Я вытерся махровым полотенцем с затхлым запахом и пришел к выводу, что происходящему может быть единственное правдоподобное объяснение: в душевой что-то было. Это оно просачивалось сквозь трещину, оно заставляло птиц падать на землю, оно вынуждало соседей оберегать душевую, потому что они хотели придержать его для себя.
Но что же? Что? 
Этот вопрос не прекращал меня мучить, когда я достал белье из машины и разложил его по двум сушильным барабанам, чтобы быстрее высушить. У меня за спиной присутствовало нечто – оно безмолвно выжидало. Там было нечто, и у него были на меня планы. Я потрогал накладки на двери в душевую – они были привинчены болтами, и сломать их без грубого инструмента было невозможно. Я бросил попытки и вернулся домой. Там попытался придумать что-то, что можно было бы говорить во время трюка «Невидимая ладонь».
В полвторого я вернулся в прачечную и вытащил сухое чистое белье. Стоял и чистил фильтр, но тут дверь открыли со стороны двора. Я снова захлопнул дверцу сушильного барабана и остался стоять, сжав в кулаке комок ниток, вынутых из фильтра.
С бельевой корзинкой под мышкой в помещение зашел тот самый опрятный мужчина, который в прошлый раз счел, что атмосфера делается более уютной, когда вечером во флигеле горит свет. Он не обратил на меня внимания, потому что пристально смотрел на дверь в душевую. Было бы преувеличением сказать, что мужчина выглядел неухоженно, но по сравнению с первой встречей он заметно сдал. Несколько волосков торчали в разные стороны из его аккуратной прически, рубашка измялась, под ногтями на правой руке виднелась грязь, а сама рука была перевязана.
Я кашлянул, и он вздрогнул, как будто я прервал его внутренний диалог. Я поприветствовал его, хотя что-то в его глазах заставило меня перевести взгляд ему на лоб:
– Здравствуйте. Вот и опять увиделись.
– Простите, мы знакомы?
– Я живу во флигеле.
Похоже было, что он порылся в памяти, озабоченный огонек в его глазах немного ослаб, и он сказал:
– Ах да, да. Как дела?
– Хорошо, – ответил я. – Только давно в душе не мылся. – Я махнул головой в сторону навесного замка. – Заперто.
Мужчина посмотрел на дверь и сжал губы. Я решился немного форсировать разговор и спросил:
– Знаете, что произошло?
Сосед широко раскрыл глаза и так сильно покачал головой в знак отрицания, что ложь сразу стала очевидной. Если бы его исследовали на детекторе лжи, индикатор бы зашкалил. Маленькую ложь еще можно раскрыть осторожной манипуляцией, но большая ложь завязывается в такие большие узлы, что их можно разрубить только топором. Я достал топор и перешел прямо к делу:
– А что вы тут делаете? Что там такое в душевой?
Сосед приложил палец к губам и зашипел: «Ш-ш-ш, ш-ш-ш!» – бросая быстрые взгляды на свою корзинку с бельем. Я уже было хотел продолжить давить на него, но тут он убрал палец ото рта и закричал:
– Уходи отсюда! Уходи! Ты такой молодой! Уходи!
– А при чем здесь моя молодость…
Сосед взмахнул руками перед собой, как будто хотел добавить силы своим словам, повторяя:
– Уходи! Просто уходи, делай, что я говорю!
Мы стояли и смотрели друг на друга. Затем я взял мешок с бельем и пошел к двери. Проходя мимо соседа, бросил взгляд в его корзинку. В прошлый раз его одежда была аккуратно сложена, а сейчас она была накидана как попало, но при этом совсем не казалась грязной.
На дне корзинки что-то блеснуло. Одежда лежала в корзинке только для того, чтобы прикрыть нож, и на него-то он и бросил быстрый взгляд, когда я начал на него давить. В тот момент я постарался не заострять на этом внимание.
Выходя из прачечной, я кивнул соседу в знак прощания. Губы его дрожали, и он не захотел на меня взглянуть.
До того как я начал самостоятельно управлять своей жизнью, мое существование напоминало существование медузы. Меня носило течением куда попало, а внешние стимулы незамедлительно разрастались у меня внутри. Это амебоподобное состояние по-прежнему присутствовало, но я с ним справился и не позволил происшествию в прачечной захватить мои мысли. Я довел до конца свой план на этот день. Подготовил и взял с собой рекламные материалы, реквизит и список адресов. Первым в списке было заведение под названием «Мона Лиза» – итальянский ресторан средней руки на улице Биргер-Ярлсгатан.
Каким нужно быть, чтобы уметь продавать себя?  Нужно слишком много обещать и рисовать идеальный сценарий того, как все сложится, если кто-то приобретет твои услуги. Такой склонности у меня никогда не было. Я скорее мог только давать мрачные прогнозы о том, как со мной за штурвалом судно затонет. Для меня было чем-то противоестественным бодро улыбаться и обещать успех.
И все равно нужно было это делать, потому что во мне жило очень сильное желание показывать фокусы. Я обожал показывать фокусы. Те моменты, когда ставится под сомнение восприятие зрителем реальности, когда предмет, который только что был здесь,  каким-то невероятным образом оказывается там. Драгоценные мгновения, пока зритель еще не задался вопросом: «А как он это делает?» Именно в эти секунды и совершается волшебство.
Я пошел по Брункебергскому туннелю в сторону улицы Биргер-Ярлсгатан, подбадривая себя и стараясь мыслить позитивно. Когда я углубился в туннель метров на двадцать, появилось нечто, что пыталось проникнуть в меня, как будто я спал глубоким сном, а в это время издалека слышал голос другого человека. Я остановился и попытался понять направление, откуда это исходит.
Это исходило от той части скалы, за которой должна была находиться наша душевая, как заключил я, представив себе это место с высоты птичьего полета. От того, что там находилось, меня отделяло всего несколько метров Брункебергской гряды. В туннеле не было видно ни единого человека, и я подошел к каменной стене и приложил к ней руку и щеку.
Рискуя показаться непоследовательным, я бы отбросил предыдущее сравнение со сном. Напротив, это было так, будто сам я бодрствовал, но при этом в мое сознание под осмотическим давлением пыталось просочиться сновидение.
Как будто какой-то сновидец пытался воззвать ко мне бодрствующему. Видение, которое проникало в меня, было хрупким, но в то же время ярким.
Я сидел в удобном потертом кресле. У меня на коленях устроился юноша в ботинках «Доктор Мартенс», закатанных джинсах и куртке-бомбере. У юноши был бритый череп. Это был скинхед. В его взгляде читались скрытая агрессия и недюжинный интеллект.
Было чувство, что я расщепился на две части. Большая часть меня стояла, прислонив щеку к влажной холодной скале, а другая часть сидела в кресле, чувствуя на своих коленях тяжесть тела скинхеда. Во внутреннем поле зрения оказалась моя правая рука. На руку была наложена повязка, а под ногтями у меня была грязь. Я был тем самым опрятным соседом, который сейчас уже не являлся настолько опрятным.
Я нежно гладил скинхеда по щеке. Он смотрел мне в глаза и дарил улыбку, полную любви, а потом пропал из поля зрения, потому что наклонился ко мне и обнял. Я чувствовал, как его руки обнимают меня за шею, слышал, как шуршит его куртка, когда он ко мне прижимается. Своей щекой он прижался к моей – и тут вновь появилась скала. Видение исчезло.
Я стоял в туннеле и моргал, приходя в себя. Я подумал, что понял две вещи. Во-первых, я заглянул в фантазии опрятного соседа. Во-вторых, фантазийная реальность была намного сильнее, когда ее не загораживала скала толщиной в несколько метров.
Я не склонен осуждать людей, но все равно посчитал фантазию соседа довольно отталкивающей. Что до меня, то меньше всего мне хотелось бы обниматься со скинхедом. Я натыкался на их банды несколько раз, когда показывал фокусы на улицах в Старом городе, и эти типы явно не располагали к приятному общению.
В туннеле раздались шаги, приближающиеся со стороны района Эстермальм. Я отлепился от стены и пошел навстречу. Метров через тридцать увидел парня с искусственным загаром и в желтой футболке, которая была ему настолько мала, что вздутые мышцы казались результатом физической деформации.
Пройдя мимо него, я обернулся, желая узнать, отреагирует ли он на сцену, которая просачивалась через стену, или я был единственным, кто ее видел.
Дойдя до места, он замедлил шаги, как будто кто-то издалека позвал его по имени. Но не остановился и уже через пару метров продолжил шагать так же целеустремленно, как и раньше, размахивая руками и мелькая мощными бедрами. Я догадался, что, в отличие от меня, он не имел привычки погружаться ни во что бесформенное и малопонятное. Я продолжил путь к выходу на улицу Биргер-Ярлсгатан.

* * *

Ресторан «Мона Лиза» только недавно открылся, так что еще не успел попасть в телефонные книги. Я узнал о его существовании только благодаря расклеенным рекламным объявлениям. Я не знал, хорошо это или плохо, что ресторан новый, – наверное, все зависело от владельца.
Когда я потянул на себя входную дверь, мужчина в белой рубашке, который ходил по залу с пылесосом, сказал мне: к сожалению, время обеда закончилось, и они снова откроются в пять часов вечера. Мне показалось, что обеды здесь не пользуются популярностью, и только на одном из столов осталась неубранная посуда.
– Я по другому делу, – сказал я. – Могу ли я поговорить с владельцем?
Мужчина выпрямился, и выражение его лица изменилось, когда он сбросил с себя одну роль и примерил другую.
– Владелец – это я, – сказал он. – Что за дело?
Я тоже сменил образ и из обычного просителя превратился в искушенного артиста. Шагнул навстречу владельцу ресторана и протянул ему руку, чтобы наши образы смогли встретиться.
– Меня зовут Йон Линдквист. Я фокусник.
Владелец пожал мне руку и приподнял густые темные брови. Не исключено, что в его роду действительно были итальянцы.
Ему было немного за сорок, он был небольшого роста и крепкого телосложения. Взгляд был одновременно хитрый, дружелюбный и уставший. Как у былого ловеласа или маменькиного сынка с неудовлетворенными амбициями.
– Роберто, – представился он и на удивление сильно пожал мне руку своей маленькой ладонью. – Фокусник?
– Да. Или, скорее, артист оригинального жанра. У вас найдется пара минут?
Роберто пожал плечами, и мы сели за стол друг напротив друга. Я показал ему свое резюме и рекомендательные письма, обвел рукой помещение и нарисовал ему картинку вечера с полным залом посетителей.
Рассказал, как магические трюки помогут заполнить время ожидания блюд или станут завершающим штрихом хорошего ужина.
Роберто погрузился в мысли. Я надеялся, что перед его внутренним взором встает картинка, внушенная мной. Возможно, его привлекала только мысль о заполненном ресторанном зале, а может быть, и всё вместе. Он почесал шею и сказал:
– Не знаю. Сколько ты хочешь?
Всего лишь третий раз мне удалось дойти до этого момента, и я объяснил, что мне достаточно сорока крон в час плюс чаевые. Возможно, я выбрал неверную тактику, прося так мало, потому что Роберто нахмурил лоб, как будто почуял подвох.
– Сорок?
– Да, – ответил я и исправил свою возможную ошибку, добавив: – Для начала. Чтобы посмотреть, как пойдет. Если все получится, мы сможем еще раз обсудить гонорар.
Черты лица Роберто разгладились, и он кивнул. Еще раз оглядел столы в зале, как будто ему было трудно увидеть картину, которую я ему нарисовал. Затем он задал мне убийственный вопрос, который, как я был уверен, рано или поздно неизбежно последовал бы:
– Ты когда-нибудь раньше с этим выступал? В каком-нибудь другом ресторане?
Еще до этого разговора я взвешивал, нужно ли мне соврать – просто написать фальшивое рекомендательное письмо из несуществующего ресторана. Но это было слишком легко проверить, и если бы обман раскрылся, то мои шансы получить ангажемент стали бы нулевыми. Возможно, даже расползлись бы слухи, что следует опасаться мошенника, который бродит по округе и ищет работу.
– Нет, – ответил я. – В ресторане не выступал. Но я уже выступал перед публикой сотни раз.
Я не упомянул, что как минимум в девяносто пяти случаях из ста это были уличные выступления перед толпой, которая расходилась быстрее, чем собиралась. Роберто сидел молча, подперев под бородок руками. Я ждал, что он откажется, но его вопрос вселил некоторую надежду:
– А что именно ты делаешь? Если точно?
Я больше не являюсь членом шведской национальной организации иллюзионистов, так что и исключить из нее меня нельзя. Тем не менее профессиональная этика крепко сидит у меня внутри, поэтому я вынужден использовать описания вместо слов, которые раскрывают секреты. Я притворился, будто ищу что-то у себя в кармане пиджака, и спрятал в ладони одну штуковину, после чего спросил:
– У вас есть банкнота в десять крон?
Роберто достал бумажник и вынул десятку, которую протянул мне.
– Хорошо, – сказал я, складывая банкноту, чтобы подготовиться к выполнению движения. – Представьте, что я на самом деле волшебник, что я на самом деле владею магией… Что бы вы тогда хотели, чтобы я сделал с этой десяткой?
Роберто на мгновение задумался и, к моему облегчению, дал правильный ответ, который дают примерно шестьдесят процентов людей:
– Превратил ее в сотню.
Я притворился, что озабочен этой непростой задачей, и Роберто сложил руки на груди и откинулся назад, радуясь своей находчивости, благодаря которой удалось подвергнуть меня испытанию. Пока я снова складывал банкноту заранее продуманным образом и производил нужное движение, я говорил, как сложно сделать так, чтобы одна вещь выглядела как другая, но что, подобно мастеру оригами, я попробую по крайней мере сделать так, чтобы десятка выглядела  как сотня.
Руки Роберто, самодовольно скрещенные на груди, опустились и улыбка исчезла с губ, когда я развернул банкноту в сто крон и положил на стол. Хотя я и рисковал потерять девяносто крон, но позволил ему взять ее и рассмотреть. К счастью, он отложил банкноту в сторону, и мне удалось повторить свой трюк в обратном порядке и объяснить, что сходство с сотней теперь исчезло и он может забрать свою десятку назад.
Роберто пребывал в замешательстве чуть дольше среднего зрителя, но теперь, когда десятка лежала на столе, последовал привычный вопрос:
– Черт, как ты это сделал?
Я скромно пожал плечами и ответил:
– Тренировка. И немного волшебства.
Роберто помолчал минуту и потом сказал:
– Хорошо.
– Что хорошо?
– Хорошо, можешь показывать здесь фокусы. Попробуем.
У меня забилось сердце, и пришлось напрячься, чтобы не сорвался голос, когда я как можно более безразлично произнес:
– Отлично. Когда начинать?
Мы немного поговорили, и пришлось собраться, чтобы кивать и растягивать слова, вместо того, чтобы пуститься в пляс, размахивая руками. Мы договорились, что нужно будет подготовить вывеску и вложить в меню рекламу, оповещая о том, что с восемнадцати часов вечера в четверг, через три дня, многократный призер конкурсов иллюзионист Йон Линдквист будет развлекать и удивлять посетителей ресторана.
Уже было четыре часа, когда мы поднялись, пожали друг другу руки и договорились увидеться в четверг. Мы обменялись телефонными номерами и пожелали друг другу всего хорошего.
Когда я снова вышел на улицу Биргер-Ярлсгатан, город изменил свою форму, как будто в телескоп вставили широкоугольную линзу. Фасады, которые раньше казались мне плоскими и бессмысленными, виделись расфокусированными на размытом фоне, теперь стали трехмерными и кишели деталями и на переднем, и на заднем плане, а люди, проходящие мимо меня, больше не были статистами. Они стали исполнителями главной роли, каждый в своей собственной драме.
Я осмелился увидеть мир разнообразным и многообещающим, потому что наконец собирался занять в нем свое место, стать кем-то. Ионом Линдквистом, артистом оригинального жанра в ресторане «Мона Лиза»!

* * *

Я не хотел идти через Брункебергский туннель, нет, я даже не хотел идти домой. В порыве безрассудства я зашел в кинотеатр «Риголетто» и купил билет на «Рэмбо: Первая кровь 2». Фильм показывали в одном из малых залов цокольного этажа, и я был там единственным зрителем; на меня сыпались кадры с мечущимся Сталлоне – он кого-то убивал и что-то взрывал. Я смотрел фильм, но не вникал в происходящее на экране, потому что был занят переосмыслением своего места в жизни.
Когда я вышел на улицу Кунгсгатан в вечерних сумерках, глаза как будто освободились от еще одного слоя пленки, и все стало очень отчетливым.  Щедро залитые лаком для волос прически, проплывающие мимо, окутывали химическим запахом, отчего меня тошнило. Все мои чувства обострились, и мир казался невыносимо богатым ощущениями. Чтобы быстрее вернуться домой и не видеть такого количества лиц, я поднялся по лестнице на улицу Мальмшильнадсгатан, а затем по другой лестнице спустился к улице Туннельгатан.
Я пробежал через двор, даже не взглянув на прачечную, захлопнул за собой дверь и вздохнул с облегчением. Не чувствовалось ни усталости, ни замкнутости, как в обычные дни, наоборот, я был в приподнятом настроении, чувствовал себя счастливым и предвкушал  будущие изменения, так что захотелось смахнуть все с письменного стола и немедленно начать репетировать новую программу выступления.
Но тут я опомнился. Собрал со стола газеты и чашки, блокнот и ручки. Вытер стол тряпкой. Затем достал коврик для микромагии и неторопливо разложил реквизит. Хотел сесть на стул, но тут вспомнил, что потом придется все время стоять.
Письменный стол превратился у меня в ресторанный, а книжная полка – в пять-шесть лиц посетителей, заинтересованно глядящих на меня. Я перебросил из ладони в ладонь три монетки и объявил: «Здравствуйте, меня зовут Йон Линдквист. Путем упорных тренировок я научился перемещать монетки по артериям…»
Я много раз проделал трюк Дэрила «Локоть, колено, шея», изменил сопутствующие слова, чтобы выходило более складно, потренировал движения и выражения лица, поклонился в ответ на воображаемые аплодисменты, – и это впервые за долгое время принесло мне удовлетворение.

* * *

Не помню, чтобы в те дни занимался чем-то, кроме репетиций. Ах да, кое-что вспомнил: однажды вечером, когда пальцы онемели от многочасовых манипуляций, а голова раскалывалась от звука собственного голоса, я отправился в Городскую библиотеку, чтобы почитать про Брункебергский туннель.
Мышцы в пальцах расслабились, а в голове перестало гудеть, пока я ходил между полок с изданиями краеведческой серии «Стокгольмиана» и водил рукой по корешкам книг. Понадобилось полчаса, чтобы набрать из разных источников следующие сведения.
Туннель пробивали и бурили между 1884 и 1886 годами под руководством того самого Кнута Линдмарка, который пару лет до этого осуществил успешное строительство подъемника Катаринахиссен. Его идея заключалась в том, чтобы облегчить жителям Стокгольма перемещение между районами города. Разумеется, за вознаграждение.
Строительство туннеля оказалось более сложным и затратным проектом, чем сооружение подъемника. На западной стороне, то есть, собственно, на той стороне, где жил я, проект столкнулся с особенными трудностями, потому что стенки туннеля постоянно обваливались. Линдмарк решил проблему, взяв в аренду в Англии адски дорогие морозильные установки. Их устанавливали и включали на ночь, так что неустойчивые стенки туннеля промерзали и на следующий день их можно было копать, пока не оттаивали, а затем установки запускали снова.
О том, что произошло дальше, история умалчивает. На заключительном этапе строительства погибло или пропало без вести несколько человек. Когда туннель открыли, мало кто хотел им пользоваться, хотя он значительно облегчил перемещение между городскими районами. Люди охотнее ходили по крутой Брункебергской гряде, чем через туннель.
С тех пор родилась шутка. Подъемник Катаринахиссен называли «вознесением Линдмарка», а Брункебергский туннель – «провалом Линдмарка».
По неизвестной причине туннель беспокоил самого Линдмарка, и он не хотел, чтобы люди им пользовались. Несмотря на огромные понесенные расходы, Линдмарк даже пытался добиться его закрытия.
Когда это не удалось, он в конечном итоге свел счеты с жизнью.
Было чуть больше шести часов, когда я брел в сторону дома по улице Свеавэген. Желтели листья деревьев в парке Обсерваториелунден, а вокруг осушенного искусственного пруда сидело несколько молодых людей. Из ресторана «Макдоналдс» за моей спиной раздался крик: «Возьми кетчуп!» Настроение было прямо противоположно тому, что я пережил на улице Кунгсгатан. Я чувствовал, что онемел. Ощущения, воспринимаемые органами чувств, скользили мимо и никак не усиливались. Листья желтели, молодежь курила, кому-то хотелось кетчупа.
Одна из лекций, объявление о которой висело на доске объявлений Образовательного союза рабочих, носила название «Новая социал-демо-кратия?», и я внезапно подумал: а ведь выборы, на которых я с таким энтузиазмом голосовал, были совершенно бессмысленными. Если все осталось таким, как было, и даже люди не поменялись, то какой вообще тогда смысл в таких понятиях, как «солидарность» или «дом для народа» Все они основываются на заблуждении насчет общественного организма, что его якобы можно наполнить высоким содержанием. На самом деле есть только молодежь, деревья и кетчуп, которые безмолвно меняют цвета и местоположение.
Когда я свернул на улицу Туннельгатан и пошел по направлению к черному зияющему отверстию туннеля, я испытал новое для себя чувство уважения к этой аномалии городского пейзажа – уважения, которое было трудно отличить от страха. Я представлял себе, как морозильные установки с паровым двигателем работают ночами внутри туннеля, как рабочие заступами и лопатами крошат породу в постоянном страхе, что стены рухнут. Что они там увидели? На что наткнулись? Что такое знал Кнут Линдмарк, что это довело его до высшей стадии безумия и заставило погрузиться на дно озера Меларен?
Когда я уже должен был свернуть с улицы Туннельгатан и пойти по улице Лунтмакаргатан, дверцы туннеля открылись изнутри и оттуда вышла толстая женщина с маленьким горшечным цветком в одной руке. Из глубины туннеля доносились слова песни. Бард был на месте и пел: «Со мною всегда небеса».
Мир исказился – и на мгновение почудилось, что все вокруг неприятным образом наполнилось смыслами и взаимосвязями. Я остановился и стоял так в удивлении, так что женщина с цветком остановилась передо мной.
Она посмотрела на меня, а потом на вход в туннель и спросила:
– У тебя всё в порядке?
Пышная грудь, объемный живот и цветок в руке делали ее похожей на даму с картины Рубенса, которая оказалась в другом столетии. Ее лицо могло быть нежным, если бы не толстые щеки. Я кивнул и сказал:
– Все хорошо. А у вас?
– Да ничего особенного, если хочешь знать.
Я задал вопрос автоматически и не ожидал ответа. Однако выяснилось, что женщина живет там же, где и я, и, пока мы шли, она успела рассказать, что только переехала в однокомнатную квартиру. Раньше она жила в более просторной квартире, но длительный больничный и конфликт с фондом социального страхования ухудшили ее материальное положение.
Она все не отпускала меня и, уже стоя на лестнице, продолжала перечислять свои неприятности. Ожирение, сердечная недостаточность, травля на рабочем месте. Наконец она начала плакать. Это было ужасно.
Что бы я тогда сделал, если бы узнал, что всего несколько месяцев спустя буду заниматься с этой женщиной любовью? Наверное, закричал бы. Но люди меняются. В нужный момент я не закричал. Хотя нет, закричал, но не по этой причине.
Когда она на мгновение перестала рыдать, я сразу буркнул: «Извините, я очень занят» – и покинул женщину, а она продолжала всхлипывать, обнимая свой цветок. В то время у меня мало была развита эмпатия, и через мгновение я уже почти забыл об этой встрече. Остаток вечера я провел за репетицией. Перед премьерой.

* * *

Тот четверг очень много для меня значил. Я сотни раз выступал на улицах, иногда показывал по девять-двенадцать представлений в день, к концу дня горло превращалось в фарш, и я мог говорить только шепотом. Но фокусы на улице – это совсем другое. Нужно делать жесты с широкой амплитудой, придумывать, что сказать, и выдавать эффектные трюки через равные промежутки времени, чтобы привлечь и удержать внимание публики.
Зрители не должны уходить до окончания выступления, потому что тогда не будет денег. Ну, иногда бывает, что кто-то бросит монетку и раньше, но самый громкий звон монет и, если повезет, хруст купюр в шляпе раздается после последнего поклона.
В ресторане «Мона Лиза» все должно было происходить иначе. Мне выпадала возможность продемонстрировать то, что я лучше всего умел: микромагию. При этом у меня должен был образоваться запас времени на создание нужных эффектов, а риск того, что кто-то уйдет с выступления, сводился к минимуму. Это одновременно и давало преимущество, и накладывало обязательства. Уже часа в три я начал зевать – так случается всегда, когда я нервничаю.
Когда в четверть шестого я полностью оделся (черные брюки, белая рубашка, жилет и галстук-бабочка) и собрал в докторский саквояж весь необходимый реквизит (карты, пять монет по пять крон, резиновые шарики разных цветов, разобранную солонку, коврик для микромагии и лазерный пистолет), я позволил себе присесть на пять минут за письменный стол. Положил ладони на колени, закрыл глаза и попытался представить себе удачный вечер.
Получилось плохо. Вместо восхищенных лиц и бурных аплодисментов воображение навязчиво рисовало тюремное помещение. Камеру, где я провел ночь. Как я ни старался нарисовать в фантазиях ресторан и посетителей, я все время возвращался к одиночеству камеры, к той ночи, которая закончилась осознанием.
Может, так было надо. Когда я поднялся со стула, то чувствовал себя спокойнее, чем в течение всего дня до этого момента. Даже зевать прекратил.
Через десять минут я был в ресторане и столкнулся с приятным сюрпризом.
За стеклом входной двери была прикреплена вывеска с вычурным рукописным текстом:

СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ:
ИЛЛЮЗИОНИСТ
ЙОН ЛИНДКВИСТ
ФОКУСЫ В ЗАЛЕ
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ

Я немного постоял и порассматривал вывеску. Это была не реклама на экране стадиона, но я впервые увидел свое имя, написанное таким образом, – это было словно послание миру: «Он здесь! Приходите и смотрите!» Вволю налюбовавшись текстом, я вошел и сделал Роберто комплимент за вывеску. Он улыбнулся и сказал, что текст написала его мама. А как же иначе. Однако уголки губ Роберто опустились, когда он сказал:
– Всего два стола забронировали сегодня. Одна компания из шести человек и еще одна из четырех.
– А обычно как бывает?
Роберто пожал плечами, и по его реакции я понял: он надеялся, что наем фокусника сработает быстрее. В зале никого не было, и я понял, как был наивен. Может быть, сыграли свою роль воспоминания об уличных выступлениях, потому что я как бы по определению считал, что люди придут. Ведь люди есть всегда, нужно просто привлечь их интерес.
Роберто растворился на кухне, а я беспомощно стоял посреди пустого ресторана. Подумывал, не присесть ли в дальнем углу, но это казалось странным. Появились бы посетители, а я сидел бы там, как гриф, наблюдающий за львами и ждущий, пока они наедятся, чтобы сделать свое дело.
Я обошел бар и пошел на кухню, где Роберто разговаривал с мужчиной в поварской одежде. Рядом с посудомоечной машиной стоял стул и маленький столик с наполовину полной пепельницей. Я сел на стул, открыл свой саквояж и порылся в вещах.
Когда Роберто выходил из помещения, он заметил меня и кивнул. Я кивнул в ответ. Я явно нашел правильное место.
Ко мне подошел повар и сказал, что его зовут Мигель. Я поднялся и указал на стул.
– Я занял ваше место?
– Ничего страшного. Ты вьедь… фокусник?
У него был довольно сильный испанский акцент. «Е» превращалось в «ие», и ударение падало не туда. Страшно́го. Фоку́сник.
– Да, так и есть.
У повара было широкое лицо и маленькие глаза, он выглядел почти как индеец. Мигель медленно кивнул, как будто мы вместе хранили какой-то секрет. Потом он и поднял руки вверх, и воскликнул: «Фокус-покус!»
Я ответил: «Абракадабра» – на этом наш разговор закончился, и повар вернулся к своей готовке.
На часах было шесть. Я пожалел, что не взял с собой ни книги, ни плеера, ничего. Просто так сидеть и ждать было неприятно. Пальцы, которые были хорошо натренированы и ждали больших дел, стали неметь и ослабевать. Я достал колоду карт и занял себя пасьянсом. Раскладом «идиот».
Было полседьмого, когда пришел Роберто и сказал:
– Всё о'кей.
– О'кей?
– Они ждут.
Трое мужчин и одна женщина в повседневной одежде сидели за одним из столов у окна. Приближаясь к ним с тремя монетками по пять крон в руке, я успел подумать: «Что это я делаю? Это сумасшествие!», –  но отогнал от себя эту мысль и вместо этого нацепил улыбку победителя, остановился в торце стола и поприветствовал их: «Добрый вечер, добро пожаловать. Меня зовут Йон, и я хочу предложить вам небольшое волшебное представление».
По реакции гостей я понял, что они не заметили вывеску и не читали вкладку в меню. Они посмотрели друг на друга, как бы проверяя, всё ли в порядке.
Если я чему и научился во время своих уличных турне, так это тому, что нельзя извиняться и сомневаться. Я хотел начать с номера «Локоть, колено, шея»,  но этот трюк требовал полуминутной подготовки, прежде чем происходило что-то магическое. А здесь требовалось немедленное действие, чтобы не дать им прийти к выводу, что тут не все в порядке.
Я засунул две монеты в карман, а третью перекинул из одной руки в другую и спросил: «Если бы я поехал в Австралию и сделал там то же самое, то, скорее всего, австралийцы бы попадали со стульев – знаете почему?» Вопрос вызвал достаточно интереса, чтобы они временно отложили размышления об уместности происходящего. Я поместил монетку в особое место между разработанными мучительными тренировками валиками на правой ладони, произнес про себя короткую молитву, чтобы монете было придано нужное ускорение, и сказал: «Они ведь живут с другой стороны Земли, поэтому, когда они делают то же самое, это выглядит вот так». После этого я произвел выстреливающее движение.
Ладони мои немного вспотели, что как раз для этого трюка было хорошо. Монета подскочила на полметра вверх и упала прямо в левую руку.
Посетители как будто почувствовали освежающую струю воздуха из вентилятора. Я увидел, как они расслабились, а кто-то из них улыбнулся одновременно с облегчением и с удивлением. Может, они и не ожидали меня увидеть, но, по крайней мере, я знал свое ремесло. Когда они откинулись назад и стали готовы воспринимать происходящее, атмосфера изменилась. Я достал из кармана две монеты и произнес: «За годы тренировок я научился перемещать металл по своим артериям. Можете протянуть мне ладонь? Ничего, если вместе со всей рукой…»
И так далее.
Я завершил выступление трюком с десяткой, которая превращается в сотню, поклонился в ответ на их аплодисменты и отошел от стола, пожелав им приятного аппетита. Когда я вернулся в кухню, чувствовал себя так, как будто весь вечер выступал на сцене кабаре «Хамбургер-Бёрс», хотя часы показывали, что я был там всего 8 минут. Только тогда я понял, что чаевых не получил. Это необязательно значило, что люди, перед которыми я выступал, были скупыми. Просто я никак, ни словом, ни действием, не намекнул, что чаевые бы не помешали. Я выступал без шляпы, так сказать.
Я задумался об этом. На мгновение почувствовал простое удовлетворение оттого, что представление состоялось и я в принципе оказался способен развлечь публику в этих условиях.
Когда через двадцать минут заглянул Роберто и сказал, что пришла более многочисленная компания, у меня уже руки чесались начать выступление. Как любое другое средство, доставляющее наслаждение, показ фокусов вызывает привыкание благодаря тому заряду удивления и восхищения, который тебе передается от зрителей.
Второе выступление прошло еще лучше, чем первое. Эти посетители были относительно нарядно одеты. Похоже было, что они пришли прямо с какой-то конференции. Они жаждали развлечения, и осмелюсь сказать, что я им его предоставил. После того как первое выступление помогло мне преодолеть зажимы, я расслабился и поэтому больше импровизировал, вовлекая зрителей в некоторые трюки. Похоже, что люди в этой компании не очень хорошо были знакомы между собой раньше, но совместный просмотр фокусов их немного сблизил, и я это почувствовал. Когда я закончил и они разразились бурными аплодисментами, мужчина, который, по-видимому, был среди них неформальным лидером, сказал:
– Я такое раньше видел, в Лос-Анджелесе. Но у тебя получается лучше. Меня зовут Хассе.
Я пожал ему протянутую руку, скромно потупил взгляд и собрался уйти, но Хассе положил руку мне на плечо и спросил:
– Послушай, ты здесь будешь в субботу?
– Ну… А почему вы спрашиваете?
– Это, я думаю, мы с ребятами с работы хотим куда-то выбраться. Нас человек десять, типа того. Могли бы сюда прийти, если ты здесь будешь. Будешь?
Я хотел было отойти и спросить Роберто, но он стоял за стойкой бара и явно слышал наш разговор, потому что широко раскрыл глаза и кивнул.
– Конечно, – сказал я. – Буду.
– Супер, – сказал Хассе и засунул руку во внутренний карман. Я подумал, что он хочет дать мне визитку, но он достал бумажник. – Ты ведь за чаевые работаешь?
– Не сомневайтесь, – ответил я, что рассмешило Хассе. Я понял, что он хочет произвести впечатление на спутников своей искушенностью и щедростью, но я с радостью это простил, потому что он вытащил банкноту в пятьдесят крон и отдал мне со словами:
– Вот. Когда придешь домой, можешь сделать из нее тысячу.
Я вежливо рассмеялся и покинул их компанию, пожелав приятного аппетита и попрощавшись до субботы. Когда я проходил мимо бара, Роберто осторожно похлопал меня по спине и прошептал: «Так, так».
После этого в тот вечер в ресторан пришло только четверо новых посетителей. Две пары, севшие каждая за свой стол. Одной паре хотелось развлечений, а другой нет, потому что они были заняты друг другом. Когда первая компания, перед которой я выступал, оплатила счет, они оставили двадцать крон и для меня. Возможно, их вдохновило то, что они видели и слышали за соседним столом.
Конечно, это был не концерт Спрингстина на стадионе «Уллеви», но когда я сидел на кухне после последнего выступления, то мог считать, что вечер удался. Когда Роберто должен был со мной расплатиться, я сказал, чтобы он дал мне только сотню, потому что выступлений получилось немного. Я хотел выказать добрую волю, и это ему понравилось. Мы чокнулись каждый своим бокалом пива и выпили за будущее. В тот момент оно мне представлялось исключительно прекрасным.

* * *

Я пошел домой через Брункебергскую гряду. Туннель был закрыт на ночь, да я и сам не хотел с ним связываться. На ходу я что-то насвистывал себе под нос, и, только когда нужно было спуститься по лестнице к улице Туннельгатан, я понял, что это мелодия «Со мною всегда небеса».
Я стоял прямо над входом в туннель. Рядом со мной была чугунная табличка с надписью:

1886
КНУТ ЛИНДМАРК
ИНЖЕНЕР

Я подумал про щебень. Несколько раз во время строительства рабочие проходили Брункебергскую гряду, взрывали и раскапывали улицу Кунгсгатан, пробивали туннель в скале. А куда делся отработанный камень, миллионы тонн? Его сбросили в Меларен? Построили из него что- то другое?
Там, где я стоял тем туманным октябрьским вечером, было сложно представить себе кипучую деятельность, которая в разные годы творилась вокруг. Перевозки. Движение. Все для того, чтобы оставить это место для меня, и вот я стоял тут в одиночестве на лестнице, опершись на перила и рассматривая табличку, похожую на щит.
Возможно, успехи этого вечера ввели меня в состояние неуместного эгоцентризма, потому что мне казалось, что я чувствую в перилах вибрацию: в них эхом отдавались сотни лет усилий, которые привели к тому, что сейчас там стоял я. Казалось, ничто не исчезает, все просто трансформируется и двигается дальше, и небеса всегда со мной. Я отпустил перила и пошел вниз по лестнице.
Я решил не обращать внимания на то, что происходит в прачечной, но в тот вечер это было невозможно. Когда я вошел во двор, то заметил, что там горит свет. Оттуда слышались приглушенные звуки, природа которых не вызывала сомнений.
Я подошел к двери и прислушался. Казалось, что звуки доносятся не из самой прачечной, а откуда-то из глубины. Мне удалось не зазвенеть ключами, когда я осторожно открыл замок. Звук усилился, когда я вошел в первое помещение, в котором, конечно же, никого не было. Я осторожно закрыл за собой дверь, и, хотя, кроме меня, там никого не было, щеки залились краской.
В душевой занимались любовью. Нет, здесь нужно использовать другое слово. Там трахались. Жестко. Мужчина подвывал и стонал, а женщина ритмично вскрикивала, так что наслаждение было трудно отделить от муки. Из душевой чувствовалась привычная тяга. Я не сопротивлялся, а позволил себе подойти ближе, поэтому оказался впритык к двери, стоял там с пылающими щеками и слушал.
Я слышал, как тела с глухим звуком бьются друг о друга, слышал влажные чмокающие звуки, сопровождаемые бормотанием, стонами и криками. Эти звериные звуки было сложно расшифровать, но во время передышек слышались человеческие голоса, и я был практически уверен: это те двое, что продали мне телевизор. Замороженные. Мертвецы.
Мертвые тогда, но не сейчас. Я прислушивался к тому, как они трудятся друг над другом, и это было похоже на изнасилование. На фоне их воя был слышен другой звук, который вряд ли издавали их тела. Тихий плеск, который нарастал и спадал. Как будто кто-то наступил на лягушку и расквасил ее подошвой. Этот звук был более глубоким и следовал более медленному ритму, чем бешеные колотящиеся движения Пары мертвецов.
Я посмотрел на пол, и горло сжалось от подступившей тошноты. Линолеум покрывали лужицы крови, и в одной из них стоял я. Я стал задыхаться и приложил кулак к груди. Не забывайте, это был 1985 год, и коснуться крови означало то же самое, что коснуться радиоактивного вещества, если не хуже.
На экстренных вызовах полицейские надевали толстые перчатки, а помещения, где находились ВИЧ-инфицированные, обрабатывались едкой кислотой. Кровь означала смерть, а я в ней стоял.
Наслаждения и муки Пары мертвецов близились к кульминации, но этого я уже не слышал. Прижав саквояж к животу, я попятился к входной двери, оставляя за собой неровный кровавый след. Когда вышел во двор, не обратил внимания на то, что дверь в прачечную опять хлопнула.
Я пошел к своей лестнице, снял ботинки и оставил их во дворе. Когда зашел в дом, вымыл руки и убедился, что под ногти не попало смертоносных частичек крови.
Я боялся, но всё-таки понимал, что отреагировал чересчур бурно. Из-за того, что просто находишься рядом с кровью, заразиться невозможно. Я умылся холодной водой и почти убедил себя, что беспокоиться не о чем, но тут раздался стук в дверь.
Я вцепился в умывальник и замер, почти не осмеливаясь дышать и, как ребенок, внушая себе: «Меня здесь нет».  В дверь опять постучали, на этот раз сильнее. Повинуясь еще более детскому инстинкту, я запер дверь в туалет, чтобы между мной и тем, кто стучит, было две запертые двери.
Это могли быть только Мертвецы. Никто раньше не стучал в мою дверь. Они заметили кровавые следы и мои оставленные ботинки. И пришли схватить меня, чтобы… Страх обычно пробуждает детские реакции, и теперь проявилась еще одна. Когда стук в дверь раздался в третий раз, в голове закрутились строчки непристойной песенки, которые пели попеременно девушки и юноши на студенческих вечеринках прошлых лет:

ДЕВУШКИ:
Кто это стучится в двери к нам,
Кто это стучится в двери к нам,
Кто это стучится в двери к нам? —
Спросили юные красотки.

ЮНОШИ:
Это мы с ребятами пришли сейчас,
Чтобы вместе отыметь всех вас, —
Отвечал им скаутский вожак,
Вожак по имени Фрассе.

Я не хотел знать, что Пара мертвецов желает со мной сделать. Песенка про скаутского вожака Фрассе сливалась со звериным воем, который я слышал в душевой, и я легко мог представить себе самое худшее, поэтому крепко вцепился в умывальник и ждал, когда все закончится.
Стук прекратился, но я не услышал шагов вниз по лестнице, так что остался стоять на месте. Только через несколько минут я осмелился максимально бесшумно открыть дверь и выйти из туалета. В комнате ничего не изменилось, входная дверь выглядела как обычно, в окно никто не заглядывал. Да, мной по-прежнему руководил ребенок, когда я все это проверял. Мне не оставалось ничего другого, как сесть за письменный стол и положить руки на столешницу.
Взгляд мой зацепился за шрам на правой руке. Я часто закатывал рукава во время выступлений, потому что многие люди ошибочно полагают, будто именно в рукавах фокусники прячут разные предметы. Иногда кто-то спрашивал про шрам, и я всегда врал, говоря, что в детстве со мной произошел несчастный случай или что-то вроде того.
Посидев в одиночестве, я осознал: в том, что с мной происходит, виноват этот крест. На мне стояло клеймо, я был избранным – я до тебя доберусь,  и теперь оно меня настигло, подобно псу Тиндалоса, который преследует свою жертву через время и пространство, чтобы сожрать.
Интуиция – странная вещь. В один миг где-то в недрах бессознательного соотносятся между собой несколько внешних раздражителей – и вот вы приходите к определенному убеждению без помощи рассудка. Таким образом, я никак не могу объяснить, какие синаптические связи привели меня к выводу, что шрам на моей коже и то, что произошло в душевой, связаны между собой. И очень жаль, что не могу: потом оказалось, что я был прав.
В какой-то момент я напрягся, чтобы прогнать мысли о камере. До этого момента тем же вечером у меня это получалось и в тот момент получилось снова. Вставшая в воображении картина холодной безмолвной камеры заставила сердце как будто завернуться во что-то мягкое – и незаметно снизошел покой. Я раскрывал и сжимал ладони – ладони фокусника – и дышал более размеренно.
Все ведь получилось. Это  было самое важное в тот вечер. Успех, вступление на верный путь и блистательное будущее.
Это мы с ребятами пришли сейчас. 
Не-а. Совсем не так. У меня ни с кем не было конфликта, я и мухи не обидел. За пределами этих стен, в городе, меня окружала публика,  которая от раза к разу и от стола к столу должна была увеличиваться и предъявлять спрос на мои фокусы. В субботу ты здесь будешь? А на следующей неделе? А ты здесь всегда? Ты в других ресторанах тоже работаешь?
Вот так.

* * *

Несмотря ни на что, ночью я спал хорошо. Когда удалось преодолеть силу одних внушений с помощью других внушений, усталость этого дня и вечера дала о себе знать, и я уснул около двенадцати, послушав «Somebody», и иголка проигрывателя даже не подскакивала. Слова песни продолжали звучать в голове, пока я погружался в сон, и мне снился этот кто-то, кто заставит меня взглянуть на мир в ином свете.
Когда я проснулся, происшествия прошлого вечера полетели на свалку под вывеской «меня это не касается». Туда теперь тёк довольно оживленный поток. Больших автомобилей с тонированными стеклами.
До субботнего представления оставалось два дня, и я подумал, что нельзя показывать один и тот же трюк, если хотя бы один человек его уже видел. К тому же казалось неправильным воспроизводить перед большой компанией те же эффекты, которые я использовал, выступая перед небольшой группой посетителей. Мне нужен был некоторый набор трюков, с помощью которого я мог бы варьировать свои выступления, чтобы ни одно из них полностью не повторяло другое, по крайней мере за один и тот же вечер.
Я выпил кофе, с аппетитом съел бутерброд с плавленым сыром и обратился к своей книжной полке за вдохновением. Как чаще всего и бывало, я остановился на Поле Харрисе. Выбрал «Close Up Entertainer», «Supermagic» и «Las Vegas Close Up» и посвятил пару часов составлению списка возможных трюков, чтобы сделать программу выступлений более гибкой.
Намерение разучить несколько новых номеров всего за пару дней может показаться дилетанту слишком амбициозным, но на самом деле львиная доля всех фокусов основана на одних и тех же движениях руками. Если владеешь пятью-шестью карточными приемами и парой-тройкой приемов с монетой, то большая часть фокусов тебе доступна. Здесь важно сочетание движений и подачи, то есть того, что ты говоришь во время трюка.
Понятно, что есть исключения. Трюки, основанные на сложных движениях, которые можно натренировать лишь за сотни часов. С другой стороны, никто не скажет, что эти трюки более эффектны или интересны, чем базовые. Чаще бывает наоборот.
Пол Харрис придумал несколько сложных вещей, но на мой вкус он стал великим благодаря тому, как делал простые вещи. «Рефлекс» – это щекочущая нервы схватка между фокусником и зрителем, которая завершается кульминацией, кажущейся на первый взгляд невероятной. И все это на основе пары двойных подъемов и пальмирования.
День постепенно утекал, пока я сидел или стоял за письменным столом с колодой карт и монетами. Я позаимствовал пару реплик у Пола Харриса, добавил своих и после этого модифицировал трюк. К моменту, когда на часах было около четырех, я удлинил представление на шесть-семь минут и смог прерваться на поздний обед или ранний ужин.
Удалось так далеко задвинуть то, что произошло накануне вечером, что я на несколько секунд пришел в замешательство, когда хотел выйти на улицу и не нашел ботинок. И тогда я вспомнил. Открыл входную дверь и выглянул наружу. Ботинки стояли там, где я их оставил. Я чувствовал себя дураком, который перестраховывается сверх меры, но все равно взял кувшин с водой, чтобы отмыть подошвы, после чего спустился по лестнице в носках.
Когда смыл засохшую кровь, обнаружил в одном из ботинок сложенный листок бумаги. Развернул его и прочел слова: «МЫ ВЕРНЕМСЯ», написанные теми же аккуратными печатными буквами, что и записки на воротах и в прачечной. Может, женщина и отбросила человеческое достоинство, но почерк при этом сохранила. Угроза, обещание или просто констатация факта? Если запиской предполагалось меня напугать, то эффект получился обратный. Воющие и истекающие кровью привидения, которые накануне вечером стучались ко мне в дверь, превратились в обычных людей, которые умеют писать записки, а затем аккуратно их складывать.

* * *

До конца пятницы ничего особенного не произошло, а Пара мертвецов не сдержала свое обещание. Я остался доволен своим двойным выступом и счетом Элмсли, придумал новую подачу, которая подходила для того, чтобы прятать вещи в воздухе, посмотрел документальный фильм про шведский космический зонд «Викинг», поспал.
В субботу я продолжил упражняться. В моем репертуаре уже было довольно много трюков с картами, и я порепетировал вариант «Монеты в бутылке». После десятка повторов в нужном устройстве лопнула резинка, и пришлось отказаться от этого номера. Я отложил реквизит и пошел выпить кофе. Когда вышел на улицу и за мной захлопнулись ворота, кто-то крикнул: «Эй, слышишь!» Я обернулся и вздрогнул.
В мою сторону по улице Лунтмакаргатан шел скинхед. Под его расстегнутой курткой была видна футболка с руной «одал», а черные ботинки впечатывали шаги в брусчатку, когда он, набычившись, ко мне приближался. Дело было не в сходстве – это на самом деле  был тот самый юноша с наголо выбритой головой, которого я видел в тот день в туннеле на коленях у опрятного соседа – у себя на коленях. Он остановился в метре от меня и большим пальцем сделал жест в направлении ворот: «Код какой?»
Даже в обычных обстоятельствах я бы без промедления сказал такому парню код, но из-за нахлынувших воспоминаний о том, как он сидел у меня на коленях, я только растерянно стоял перед ним, а он раздраженно хмурил брови. У него было гладкое лицо, и отсутствие волос делало глаза и губы очень заметными, как у мима. Трудно считываемое сочетание жесткости и невинности. Он стукнул рукой по воротам и вскрикнул:
– Код! Ворота!
Я посмотрел в сторону ворот, как будто для понимания его слов мне требовалось зрение, и уже хотел что-то ответить, но тут он щелкнул пальцами, указал на меня и спросил:
– Ты ведь фокусник?
– Да… точно.
Он погрозил пальцем, как будто меня нужно было за это отругать, и сказал:
– Летом видел тебя в Старом городе. Черт, а ведь у тебя здорово получается.
– …Спасибо.
Я вспомнил один пятничный вечер, когда посмотреть на меня собралось столько народу, что публика запрудила всю улицу Вэстерлонггатан. Сквозь толпу пробиралась группа из четырех скинхедов, и люди расступились. Скинхеды встали в самый передний ряд и пристально смотрели на меня. Они стояли с застывшими лицами, а я показывал два последних трюка в программе, чувствуя нарастающую панику. Публика начала расходиться. Когда я закончил и сделал глубокий поклон, моими зрителями оставались только эти четверо. Они стояли, скрестив руки на груди.
Ходило много историй про людей, которые пострадали от рук банды скинхедов, когда те начинали рыскать по улицам в поисках развлечений, заскучав на вертолетной площадке – месте сбора скинхедов.
Руками закрыть голову, крепко сжать кулаки. Только не по голове и не по пальцам. 
Случалось, что полиция прогоняла меня, потому что я препятствовал движению пешеходов, но в широкой зоне безопасности, которая образовалась вокруг меня и скинхедов, не было ни полиции, ни других людей. Я был один. Шута объявили вне закона.
Главный парень в группе больше не скрещивал руки на груди. Он высвободил ладони и начал аплодировать. Остальные последовали за ним. Я стоял смирно, опустив руки вдоль туловища. Парень засунул руку в карман куртки, достал нераспечатанную банку крепкого пива, положил ее в шляпу и сказал: «Во, блин». После этого они ушли. Я присел на ступеньки лестницы, открыл банку и сделал несколько больших глотков.
У меня всегда была плохая память на лица, а скинхеды еще и выглядят все одинаково, поэтому я не мог сказать, был ли парень, который сейчас стоял передо мной на улице Лунтмакаргатан, среди тех четверых. В любом случае тот факт, что он меня узнал, смягчил его отношение, и он снисходительно произнес:
– Скажи код. Мне и вправду нужно зайти.
А почему я, собственно, должен был ему отказать? Какое мне было дело до того, что он задумал? Кроме того, в нем было что-то такое, что говорило: его черепная коробка вмещает нечто большее, чем просто: «Швеция для шведов, оле-оле-оле». Может, это я просто выдумал оправдание, чтобы избежать чувства неловкости, но в любом случае ответил:
– Девятнадцать-девятнадцать.
Он усмехнулся.
– Введение женского избирательного права, да?
– А разве это было не… в 1921-м?
Он покачал головой:
– В 1921 году они впервые фактически голосовали. А решение было принято в 1919 году. Один хрен, читать надо.
Последнюю фразу он произнес неагрессивно, скорее в шутку. Я стоял и смотрел, как он подошел к кодовому замку, набрал цифры и вошел в ворота. Как будто не о чем было больше думать.
Во время обеда я хотел помедитировать, подумать о своем представлении и отследить спонтанные мысли о слабых местах, которые можно улучшить. Тогда я поработал бы с ними, придя домой. Но когда я сидел с тарелкой куриного салата, мысли вместо этого начали вращаться вокруг скинхеда, чего я и боялся.
Отчасти это было из-за его личности. Я раньше никогда не разговаривал со скинхедом, но, судя по их обычному поведению, этот парень не казался типичным представителем. Вряд ли у них на вертолетной площадке женское избирательное право числилось в списке тем для разговоров за пивом. Один раз я шел показывать фокусы на улице и услышал, как какие-то скинхеды вопят непристойную кричалку.
Еще, конечно, свою роль сыграл вопрос о его месте в воплощенных фантазиях опрятного соседа. Может, он был мальчиком по вызову,  который хотел пройти в ворота, чтобы выполнить свою работу? Слишком много переменных у этого уравнения. Интеллектуальный скинхед по вызову. Может, это было бы уместно для песни Марка Альмонда, но не для реальности у моих ворот.
Салат был съеден, кофе был выпит, и тогда я сделал то, что теперь вошло у меня в привычку. На свалку. Шлак, который я мог бы раскопать и рассмотреть, если бы представилась такая возможность, но не сейчас, когда на носу выступление.

* * *

Дети обладают той же способностью, что и Дональд Дак: за одну минуту перепрыгивать от горя к радости, а потом к злости. Крэкс, фэкс, пэкс, йу-у-уху!  Смена эмоций становится труднее по мере взросления, потому что процессор должен обработать больше информации и функционирует медленнее. Внешние впечатления перемалываются и обрабатываются до тех пор, пока на выходе не получится более взвешенной реакции. Чем старше становишься, тем меньше ты похож на Дональда Дака.
У меня пока сохранялась способность, подобно Дональду Даку, отбрасывать все, что было непонятно или вызывало беспокойство. Каждую новую ситуацию я воспринимал с осторожностью. Не до конца, но достаточно для того, чтобы предать забвению скинхеда, кровь и кошмарные предчувствия. К тому моменту, когда я в четверть шестого направлялся через гряду показывать фокусы, это сработало. Мысли кружились только вокруг будущих трюков и отрепетированных слов. Да, увы.
Я открыл дверь, на которой висела вывеска с моим именем, и поприветствовал Роберто и Мигеля. В тот вечер было забронировано еще три стола, кроме той компании из десяти человек, которая должна была прийти смотреть на меня к семи часам.
Нет необходимости описывать субботний вечер в деталях, потому что описание выступления в четверг дало общее представление. Новые трюки получились хорошо, и особенно «Рефлекс».  С его помощью удалось вовлечь в процесс всех сидящих за столом, перед которым я выступал. Все хотели убедиться, что рука на самом деле может быть быстрее глаза. К моему облегчению, в десять минут восьмого появилась большая компания во главе с Хассе. Он похлопал меня по плечу и продемонстрировал своим коллегам, как будто я был редким видом обезьяны, которую он отыскал в джунглях большого города.
– А вот и он! Человек-легенда!
Он и его сослуживцы хорошенько подготовились, прежде чем пойти в ресторан, поэтому Хассе оживленно жестикулировал и глаза его блестели. С шумом и грохотом компания заняла свой заранее забронированный стол.
Может показаться, что показывать фокусы перед подвыпившей публикой легче, потому что внимание у пьяных ослабевает. Но все наоборот. Множество трюков основано на том, что называется misdirection  то есть на приеме отвлечения внимания от чего-то, что ты хочешь скрыть от публики посредством слов, жестов или того и другого вместе.
Внимание подвыпивших непредсказуемо. Взгляд их блуждает и в худшем случае остановится именно на том, что ты хочешь сохранить в тайне.
Кроме того, под влиянием алкоголя обычно снимаются социальные условности и улетучивается бытовая вежливость. Если трезвый видит, что что-то нечисто, он обычно помалкивает, из деликатности или от неуверенности. Другое дело – зритель подвыпивший. Взгляд его блуждает, останавливается, и в следующую секунду он уже показывает пальцем и орет: «Нет, вы только посмотрите!» 
Несколько минут компания Хассе потратила на то, чтобы определиться с заказом, а я в это время пытался сварганить в голове выступление, в котором почти не пришлось бы опираться на misdirection. Когда принесли аперитивы, позвали меня, и, вопреки опасениям, выступление прошло блестяще. Возможно, Хассе уже заранее настроил коллег на позитивный лад, а может, он был у них начальником, потому что вся компания реагировала на мои маленькие чудеса с тем же энтузиазмом, что и он. Иногда даже чувствовалась неловкость от того, как они ликуют по поводу самого незначительного действия.
Меня беспокоило, как другие посетители отнесутся к тому, что среди них затесалось какое-то сборище футбольных фанатов, поэтому я с извиняющимся видом повернулся к другим гостям, успев бросить взгляд на окно. Через окно внутрь заглядывали несколько человек, заинтригованных происходящим. Не успел я снова перенести внимание на публику за столом, как зеваки уже двинулись ко входу в ресторан.
Хассе подвел черту под выступлением, собрав с сослуживцев деньги, «не меньше десятки с человека!». Так я покинул этот стол, став на двести крон богаче. Сел на стул на кухне и выдохнул. Через мгновение ко мне подошел Роберто и поднял вверх большой палец.
– Сорри, – сказал я. – Получилось немножко буйно.
Роберто пожал плечами:
– Лишь бы продолжали заказывать в том же духе. Шампанское на аперитив. Дорогая бутылка, между прочим. У меня такая была всего одна. Обожаю яппи. Так что всё в порядке.
Он три раза постучал по столу, чтобы не сглазить, и сказал:
– Слушай, там еще гости хотят посмотреть представление.
– Конечно, – сказал я. – Пусть только те немножко остынут. Через пять минут.
– О'кей.
На самом деле это мне нужна была передышка. Стереть все с доски и перезагрузиться, чтобы предложить новым зрителям что-то новое и интересное. Я откинулся назад и закрыл глаза, используя тот же метод, что и при головной боли. Он состоял в том, чтобы придать боли форму и цвет, локализовать ее, потом представить себе отверстие в черепе над болью. А потом медленно наклонить голову и дать боли вытечь через отверстие. В тот момент я сделал то же самое, только вместо боли вылил звуки и впечатления.
Через пару минут я был достаточно пуст. Поднялся и пошел в ресторанный зал и в новую фазу этой истории (или, скорее, в новый эпизод).

* * *

Может показаться, что в моем рассказе удивительным образом не раскрываются сексуальные и любовные переживания молодого человека. Конечно же, я их испытывал, просто не хочу об этом рассказывать. В литературе полно историй о чувственных желаниях и сбитых с толку юнцах, они невероятно скучны, и я не думаю, что способен написать нечто качественно иное. А может, это я просто ломаюсь.
Тем не менее должен остановиться на истории с Софией. Она была среди посетителей, которых я невольно заманил в ресторан с улицы, и, после того как я выступил за их столом, мы разговорились. Она была на год старше меня, училась в вузе и была удивительным образом похожа на председателя Шведской социал-демократической молодежной лиги Анну Линд. Обычная девушка, если такие вообще бывают. Особенным в ней было только то, что она заинтересовалась мной.
Мне никогда не приходилось завоевывать женщину ухаживаниями, пока она не сдастся. Это требует иного самовосприятия и, может быть, другого представления о любви. Как можно положиться на кого-то, чью любовь ты добыл измором? Не знаю, никогда не отваживался попробовать.
Но от Софии исходили еле заметные сигналы, которые я уловил, и у меня сам по себе вырвался вопрос: «Что ты делаешь завтра?» Оказалось, что она хочет посвятить часть воскресенья покупке микроволновой печи в универмаге «Джон Уолл» в двух шагах от моего дома. На самом деле в двух гигантских шагах чемпиона мира, но я подумал, что это хороший повод, и спросил, не хочет ли она, чтобы я составил ей компанию. Она хотела, и мы договорились о времени и месте. В итоге вечер принес одни успехи. Спутники Хассе поели и попили за пятнадцать человек, хотя их было десять, но даже и без этого выручка вышла бы неплохой. Еще одно пиво, еще один тост, еще один поход по темным улицам, после того как мы застолбили среду и субботу для моих выступлений.
В тот вечер в прачечной снова горел свет, но чем бы там кто ни занимался, это происходило в тишине. Я пошел к себе и нашел старый номер газеты «Экспрессен» с портретом Анны Линд. Сходство было невероятным. София носила не такие большие очки, и ее глаза за линзами были другой формы, а лицо не имело такого выраженного четырехугольного контура. Но в остальном она могла стать двойником Линд. Я так и не понял, кажется ли это мне привлекательным.
И был ли я готов к отношениям? Как можно узнать, готов ли ты к чему-то?  Только когда что-то начинается, понимаешь, выдержишь ли ты это, а до этого можно только гадать.
Я включил телевизор на середине очередного выпуска телепрограммы «Полуночники». Сванте и Бьёрн сидели и мололи чепуху, перебивая друг друга. Все это перемежалось черно-белыми музыкальными клипами. Телевизор меня расслаблял, и я почувствовал себя покинутым, когда программа закончилась, поэтому сложил газету так, чтобы она сама могла стоять на столе портретом ко мне. После этого я заговорил с портретом. Через минуту представил себя со стороны и убрал газету. Может, и вправду пора было разрушать одиночество. Многое на это указывало.

* * *

Когда-нибудь я напишу нормальную любовную историю. Когда-нибудь, но не сейчас. А то, что произошло между мной и Софией, вообще нельзя назвать любовью. Тем не менее эта история заняла определенное время в рамках настоящего повествования, поэтому нуждается в изложении, пусть и схематичном.
Мы встретились около фонтана «Орфей» на площади Хёторгет и сначала попили кофе в кафе в башне Кунгстурнет, а потом пошли в «Джон Уолл». Я узнал, что София учится на воспитательницу, живет в отдельной квартире в Транеберге, больше любит кошек, чем собак, и видела все эпизоды сериала «Даллас», кроме одного. После окончания учебы она хотела поработать пару лет до того, как получит дополнительное образование педагога продленного дня.
Когда в нашем разговоре возникла пауза, я пошел к музыкальному автомату и поставил «Everything counts». София оказалась преданной поклонницей «Депеш Мод», а «Somebody» была ее любимой песней. Думаю, это все и решило. Наверняка.
София купила себе микроволновку, и когда мы расстались на станции метро, обменявшись номерами телефонов, то обнялись на прощание. Пока я шел домой, в мыслях сохранялся ее образ, и я напевал «Somebody». Синее шерстяное пальто в сочетании с синей шапочкой. Она была очень милой, по-своему.
Не могу сказать, что влюбился, но, когда пришел домой, почувствовал некоторое облегчение. Как выживший при кораблекрушении, который долго болтался в открытом море и вдруг заметил что-то на горизонте. Может быть, это просто серп луны или мираж, но, по крайней мере, временно понятно направление. Что-то малозначительное, за что можно уцепиться.
Посвятил вечер уборке. Стыдно сказать, но я не убирался ни разу с тех пор, как въехал. Шланг пылесоса усердно затягивал шелестящий мусор, когда я тщательно пылесосил напольное покрытие, и потребовалось несколько часов, чтобы избавиться от пыли, которая накопилась во всех уголках и покрыла книги. Также сменил постельное белье: была вероятность, что кто-то еще как-нибудь останется здесь ночевать.
Только около одиннадцати я смог позаботиться о самом себе. Точно так же тщательно помылся, как следует протерев себя губкой, поменяв при этом воду в тазу. Также постриг ногти. Только начал бриться, когда в дверь постучали.
Я опустил бритвенный станок и посмотрел на себя в зеркало. Лицо было покрыто пеной для бритья и не выражало страха. Некоторым образом, это был подходящий момент, чтобы принять вызов, которого я боялся. С пеной на щеках я мог позволить себе не церемониться с посетителями, поэтому натянул на себя банный халат и открыл дверь. За дверью стояла Эльса. Я ожидал увидеть женщину с ледяными глазами, поэтому пришлось переключить в мозгу рычажки, чтобы придать голосу нужную интонацию. Я сказал:
– Добрый вечер?..
Эльса посмотрела на мое лицо, испачканное пеной для бритья, и спросила:
– Я не вовремя?
– Ну, я тут…
Фонарь во дворе так и не поменяли, поэтому Эльсу освещал только тусклый свет моей настольной лампы. Моим глазам понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть к такому освещению, а затем из темноты за спиной у Эльсы на лестнице начали появляться человеческие фигуры. Три, четыре, пять или еще больше. Эльса шагнула вперед, чтобы я не смог закрыть дверь.
Это мы с ребятами пришли сейчас. 
Я по-прежнему держал в руке бритвенный станок и в этот напряженный момент сжал его еще сильнее, потому что рассматривал его как оружие. Потом я понял, что мой рефлекс относится к опасной бритве,  а не к пластиковому станку от фирмы «Бик», поэтому разжал руку до такой степени, что станок выпал. Мы с Эльсой посмотрели на станок, а я лишился возможности всерьез постоять за себя.
– Хочешь с нами? – спросила Эльса.
– Что с вами?
– Делать то, что мы делаем.
– А что вы делаете?
– Трудно объяснить. Ты должен увидеть. Прочувствовать.
Мне снова показалось, что глаза у Эльсы засветились изнутри, и от этого они сияли, когда она на меня смотрела. Группа темных теней за ее спиной наводила на меня страх, и было трудно выдавить из себя ответ. Эльса сделала нетерпеливый жест и сказала:
– Тебе не годится здесь жить. Если ты не вместе с нами.
Я решил, что все дело в Паре мертвецов. Это они рассказали о том, что случилось двумя вечерами ранее. Поэтому-то здесь и появилась эта делегация. Тебе не годится.  В этой формулировке нетрудно было уловить скрытую угрозу. Я посмотрел в сторону прачечной, где горел свет.
– Но что это такое?
– Этого нельзя объяснить. Но ты не разочаруешься. Это чудесно.
Если речь шла о том, что протискивалось сквозь трещину в потолке, трудно было понять слова Эльсы. Может, я неправильно понял? Речь шла о чем-то другом? О чем-то… чудесном? Я не мог в это поверить. Свет в глазах у Эльсы и выжидательно молчащая группа. В этом не было ничего здравого, да и чудесного тоже.
– О'кей, – согласился я. – Сейчас приду. – Показал на пену на лице. – Умоюсь только.
Эльса улыбнулась, и свет в ее глазах стал немного ярче. Она сказала:
– Отлично, отлично. Мы тебя ждем. Добро пожаловать.
Она отступила назад, и я протянул руку к ручке двери. Прежде чем я успел закрыть дверь, она сказала:
– Йон.
– Что?
– Теперь начнется что-то другое. Поверь мне.
– О'кей. Сейчас приду.
Я закрыл дверь и услышал хруст ломающегося бритвенного станка. Это не имело значения, я не собирался продолжать бриться. Зашел в туалет и смыл пену для бритья, одновременно роясь в бумажнике в поисках телефонного номера Софии, и набрал его, как только нашел. Зажимал трубку между ухом и плечом, чтобы натянуть на себя трусы и брюки, пока ожидал ответа.
Пожалуйста, только ответь. Ответь. 
София ответила на пятом гудке. Ее голос прозвучал не сразу: она, очевидно, не привыкла разговаривать так поздно.
– Слушаю, это София. Кто говорит?
– Привет. Это Йон.
– Привет, а что?..
– Послушай, я должен попросить тебя об одной услуге. Я понимаю, что это не… правильно, да, но можно мне прийти к тебе домой?
Пауза.
– Сейчас?
– Да, сейчас. Я бы не просил тебя, если бы это не было так важно. Кое-что случилось.
– Что такого случилось? Я как раз собиралась ложиться, мне завтра рано вставать.
– Пожалуйста. Долго объяснять. Но здесь я оставаться не могу, а больше мне идти некуда. И это срочно.
Я понимал, почему София мнется. Звонит парень, с которым она встречалась один раз, и настойчиво просится к ней домой таким тоном, как будто за ним гонится мафия. Я понимал. Но то ли София была влюблена в меня сильнее, чем я думал, то ли она меньше придавала значения условностям, чем можно было предположить по виду, только она сказала:
– Ну, ладно. Приходи.
Я получил адрес, от всего сердца поблагодарил ее и положил трубку. Во время разговора удалось натянуть одежду на нижнюю часть тела, и теперь я быстро надел футболку, свитер и куртку.
Пока завязывал шнурки, заглянул в щель в жалюзи. Похоже было, что соседи собрались в прачечной, и оставалось только уповать на счастливую звезду, чтобы они не выставили во дворе караул.
Я не собирался впутываться в то, чем занимались соседи, потому что инстинктивно чувствовал: в этом занятии должно быть что-то нездоровое, раз от него так горят глаза. Что-то за пределами того, во что стоит ввязываться. Вопрос был в том, уловили ли они мой настрой и приняли ли меры, чтобы помешать сбежать. Достаточно ли я был убедителен?
Я погасил свою настольную лампу и дал глазам привыкнуть к темноте. Потом как можно тише открыл входную дверь. Из прачечной доносились приглушенные голоса, но было непохоже, что во дворе кто-то есть. Я запер за собой дверь и шмыгнул вниз по лестнице.
Нельзя было дойти до внешних ворот, не пройдя полоски света, которая тянулась от приоткрытой двери в прачечную. Я прижался к стене и два раза глубоко вдохнул. А потом побежал.
Как и подозревал, они за мной следили. Когда пробегал мимо полоски света, услышал, как кто-то позади меня кричит: «Эй! Куда…»
Я рванул дверь и побежал по лестнице. Когда открывал внешние ворота, услышал, как за спиной снова стукнула дверь и как чьи-то шаги застучали по мраморному полу.
Продолжал бежать до тех пор, пока не оказался на платформе метро. Через десять минут поезд уносил меня в направлении Транеберга.

* * *

С этой поездки в метро начался период моей жизни, который имеет мало отношения к этому повествованию. В этих двух месяцах самым важным было то, как они завершились, и чтобы это стало понятно, я должен схематично описать этот период.
София встретила меня за воротами, которые обычно закрывались на ночь. Отвела меня в свою чистую квартирку и напоила чаем. Я рассказал ей об угрозах со стороны соседей, не объясняя их причины. Затем мы отправились в постель. Да, мы занимались любовью. Нет, я не собираюсь этого описывать – по причинам, указанным выше.
София встала в полседьмого, и было заметно, что она не совсем уверенно себя чувствует, оставляя квартиру в руках незнакомца. Но она это сделала. Я снова уснул и, когда проснулся около десяти, злоупотребил ее доверием – порылся в ее ящиках, чтобы понять, что она за человек.
То, что я обнаружил, было ожидаемо: София была абсолютно нечудной. Не уверен, что это слово существует, но оно подходит больше всего. Немножко оригинальной, немножко сложной, но по сути своей нечудной. Позвольте только упомянуть одну подробность.
В углу гостиной стоял хорошо укомплектованный музыкальный центр. Усилители, эквалайзер, проигрыватель и двухкассетный магнитофон. Рядом с ним было нечто, что я сначала принял за плакат, но, когда присмотрелся, оказалось, что это стеллаж с кассетами.
Получается, София взяла плакат с изображением пальмы на фоне захода солнца и разрезала его на сто двадцать маленьких кусочков, которые потом приклеила на торцы такого же количества коробок с кассетами. В результате получилась коллекция кассет, которые создавали панорамную картинку, когда были расставлены в правильном порядке. На торцах коробок не было надписей, но когда я наугад вытащил одну кассету, обнаружил аккуратно составленный список песен.
Это был сборник. «Dead or Alive», Мадонна, «Уэм!», «Модерн Токинг» и так далее. Конечно же, «Депеш Мод». Я просмотрел другие кассеты, и все они оказались сборниками. Некоторые песни попадались два или три раза. Поскольку в коробке для пластинок было всего несколько штук, я догадался, что София делала записи с радио и потом монтировала их с помощью двухкассетного магнитофона. Это тоже кое-что говорило о Софии, хотя и не знаю точно, что именно.
В холодильнике я нашел простоквашу и мюсли и поел, сидя за маленьким кухонным столом и пытаясь понять, что мне делать дальше. Мы с Софией никак не обсудили, как будем продолжать отношения. Было неловко оставаться жить у нее в квартире, но я не видел альтернативы. В таком случае нужно было забрать какие-то вещи у себя из дома, хотя я даже близко не хотел к нему подходить. Но нужен был хотя бы реквизит фокусника.
Я пробыл в квартире до второй половины дня, а потом написал Софии записку: «Спасибо за вчерашнее. Вечером снова приду, если можно. Не так поздно, как вчера». После некоторого колебания добавил: «Целую. Йон» – и положил записку на кухонный стол. Помыл тарелку, заправил кровать и вышел из квартиры.

* * *

Вылазка удалась. Я передвигался осторожными шагами и очень тревожился, когда был в доме, так что похватал вещи быстрее, чем обычно. Но в дверь никто не постучал, и, насколько я мог это знать, меня никто не видел. Хотя соседи и вели себя как сектанты, они еще не дошли до стадии паранойи. Я шел с улицы Лунтмакаргатан, неся четыре пакета из универсама, наполненных одеждой, туалетными принадлежностями, реквизитом и пластинками.
Постоял на пересечении улиц Туннельгатан и Свеавэген. Только в тот момент я осознал всю плачевность своего положения. Вот он я, нищий и бездомный, со своими пожитками, упакованными в четыре готовых лопнуть пакета. Я не хотел возвращаться в квартиру до того, как придет София. Хотел дать ей время прочесть записку, убедиться, что я ничего не украл и не разбил, и, возможно, начать по мне немного скучать. Или по крайней мере задуматься, куда я подевался.
В отсутствие лучших вариантов я поволок пакеты в сторону Городской библиотеки. Октябрьский ветер продувал одежду, и я вспомнил, о чем думал неделю назад. Отсутствие связей и смысла, фундаментальная немота бытия. Тогда я, по крайней мере, шел к себе домой, а теперь еще больше оторвался от всех связей. Меня могло унести как осенний листок, и никому бы не было никакого дела. Чертовы соседи. Чертовы свихнувшиеся соседи – скаутские вожаки. 
Я довольно долго сидел в читальном зале, пытаясь отогреться, прежде чем прошелся по библиотеке и набрал себе стопку книг. «Мэлон умирает» Беккета, «Тошноту» Сартра и «Аутистов» Стига Ларссона. И еще несколько. Подборка кое-что говорит и о моем душевном состоянии, и о моих притязаниях. Уселся рядом с тем местом, где оставил пакеты, и начал читать «Мэлон умирает».
Эффект получился неожиданным. Я приготовился по уши погрузиться в дерьмо, но книга была такой забавной в своей мрачности, что я взбодрился. «Скоро, вопреки всему, я умру наконец совсем»  Казалось, тон книги формирует возможное отношение к происходящему, и, к тому моменту, как библиотека закрылась, я прочитал книгу, но все равно взял ее вместе с другими, чтобы перечитать. Получился еще один полиэтиленовый пакет.
Позвонил Софии из телефонного автомата, и она уже без тени сомнения сказала, что я могу прийти. Устремился к станции метро Уденплатс сквозь пронизывающий ветер, и все казалось не таким уж и безнадежным.
В тот вечер мы серьезно поговорили. Я сказал: понимаю, все произошло слишком быстро, но есть вещи, которые я не могу контролировать, и так далее. Представил все так, будто соседи преследовали меня из-за того, что я жил в своем флигеле нелегально.
Вряд ли я убедил Софию, но она сказала, что я пока могу пожить у нее. Я предложил оплачивать часть квартплаты – не мог поступить по-другому, но, к счастью, Софии казалось, что это сделает все слишком формальным. Мы решили подождать, как все пойдет.
Наш разговор стал очень деловым, и даже захотелось пожать ей руку, когда мы поговорили. Но вместо этого мы поцеловались и все такое. Потом лежали в кровати, и я показывал Софии книги, которые взял в библиотеке. Она не читала ни одной из них и спросила, о чем они.
– Трудно описать, – сказал я.
– Но в них же есть какой-то сюжет?
– Нет, не совсем…
– Но что-то ведь там происходит?
– Не особо. В основном там… мысли. Настроение.
– Звучит не очень захватывающе.
– Ну да, не очень.
Трудно разобраться, почему ты влюбляешься в человека, и почти так же сложно понять, почему не  влюбляешься, хотя стараешься. А я на самом деле старался. София казалась мне милой, я чувствовал себя с ней хорошо, мне нравилось жить в ее квартире, но не могу сказать, что в течение тех двух месяцев, что длилась наша связь, я был в нее влюблен.
Бывают какие-то мелочи, несходство в характерах, которые все вместе со временем превращаются в непреодолимую преграду, и ты понимаешь, что сблизиться у вас никогда не получится. По-настоящему сблизиться. Приведу пример.
София участвовала в деятельности Шведской социал-демократической молодежной лиги в Сундбюберге. Однажды вечером, уже после того, как я переехал к ней, она ходила на собрание, которое было посвящено примерно тому же, что и лекция в Образовательном союзе рабочих: социал-демократии перед выбором пути в будущее.
Вернулась в возбуждении. И доклад, и последовавшее за ним обсуждение ее захватили. Вкратце речь шла о том, что инвестиционные фонды трудящихся истощаются, что не соответствовало изначальной задумке Мейднера – о тех возможностях, которые заключены в совместном владении предприятиями, об общей ответственности, которая приводит к укреплению единства между людьми и в результате – к счастью. Прекрасный шанс, но уже почти упущенный.
– Но, – спросил я, – разве люди могут по-настоящему быть вместе?
– Что ты имеешь в виду? Конечно, можем. Мы же все вместе строим общество.
– Да, понятно, что можно вместе осуществлять какие-то проекты, но существует ли это единение  на самом деле?
– Люди чувствуют единение, когда стремятся к общим целям.
– Но это же как футбольная команда. Все девяносто минут игроки стремятся к одному и тому же. Но когда игра заканчивается, все расходятся по своим делам.
– Не понимаю, к чему ты клонишь.
– Я сам не понимаю. Я просто имею в виду… что эта мечта о высшем единении – это просто картинка или символ. В жизни такого не бывает.
Глаза Софии сузились, она посмотрела на меня и спросила:
– А за кого ты голосовал на выборах?
– За социал-демократов. За вас.
– А почему?
Я пожал плечами:
– Мне буржуазные партии не нравятся.
Этот разговор хорошо показывает, как все происходило, когда мы говорили о политике или подобных вещах. Я и вправду думаю, что установки Софии были и здоровее, и рациональнее, чем мои, но я все равно не мог их принять, потому что был слишком сильно убежден в фундаментальной изолированности человека внутри собственной несчастной черепушки. Мы все стоим перед бездной, и стоим там одни. Может, это солипсизм, но именно так я воспринимал жизнь, и мое восприятие резко отличалось от восприятия Софии.

* * *

И все же мы старались. Обычно София рано утром ездила на свои занятия в Сольну. Я спал дольше, а когда просыпался, репетировал фокусы, читал газеты и книги и гулял по округе вокруг моста Транебергсбрун, пытаясь одновременно выяснить, что мне делать со своим будущим.
Работа в ресторане «Мона Лиза» шла неплохо, но не более того. Роберто оказался разочарован, что представления у столов не создали притока посетителей, и через пару недель мне пришлось отказаться от гонорара и работать только за чаевые. В некоторые вечера выходила всего сотня.
Я продолжал арендовать жилье на Лунтмакаргатан, и ситуация стала бы невыносимой, если бы София потребовала оплатить проживание, но она этого не делала, а я больше не поднимал этот вопрос. Но это вызывало чувство неудобства. То сияющее будущее, которое виделось мне всего несколько недель назад, превратилось не более чем в путеводный огонек в темноте.
Пришла зима с мокрым снегом, и настроение у меня ухудшалось по мере понижения температуры. Когда в октябре умер Таге Даниэльссон, это почти меня не задело, хотя я был его большим поклонником. Но когда в середине ноября в автокатастрофе разбился хоккейный вратарь Пелле Линдберг, я грустил несколько дней, хотя видел всего пару матчей чемпионата мира – 1983.
Я нахожу единственное объяснение тому, почему София меня терпела: она была так же одинока, как и я. Мы проводили вечера, смотря телевизор и слушая музыку, в основном «Депеш Мод». София обычно читала вслух отрывки из «Винни Пуха», который сопровождал ее по жизни. Иногда играли в настольные игры: «Мастермайнд», «Яцзы», «Отелло», «Монополия». Она обожала игры, и у нее была целая коллекция – София привезла игры из родительского дома, хотя до появления меня ей не с кем было играть. Когда мое настроение падало до предела, этот факт тоже казался невыносимо печальным.
В свой день рождения второго декабря я получил в подарок полуроскошные деревянные нарды и изо всех сил старался выглядеть довольным, хотя понимал, что это подарок больше для нее самой, чем для меня. Вечером мы сходили в ресторан, и я выпил слишком много вина. София оплатила счет. Пока ехали домой на метро, молча сидели друг напротив друга.
Когда мы проезжали по мосту Транебергсбрун, я выглянул в окно поезда. Там в темную воду опускались крупные снежинки, и я понимал, что жизнь, которой я живу, не является моей настоящей жизнью. Сознание было затуманено алкоголем, и казалось, что две чугунные скобы с двух сторон сдвигаются и зажимают меня.
Прошла еще пара недель, прежде чем я решился уйти. Нет, не так. Как и многие другие важные события, это произошло без участия моего сознания. Решилось,  что мне нужно уйти, и решение было передано мне через отчаяние.

* * *

До Рождества оставалась пара дней. Неделей раньше Роберто сообщил, что больше не нуждается в моих услугах, так что по факту я оказался безработным. На моем банковском счете лежала тысяча двести крон, а в бумажнике была сотня и две десятки. Я еще не заплатил за жилье за январь. В качестве слабого утешения у меня было приглашение выступить на новогоднем празднике «Общества паровых котлов». Тысяча пятьсот крон.
Я безостановочно бродил по квартире Софии. Она была уютной, именно в тот момент это грозило свести меня с ума. Три мягкие игрушки на покрывале, фарфоровые кролики на секретере, букеты высушенных цветов от ее ученицы, стеллаж с кассетами. Она знала, где лежит любая кассета, хотя на торцах ничего не было написано.
Когда София вернулась с учебы, мы вместе готовили ужин, и я представлял, как сейчас отрежу себе пальцы. Мы ужинали и старались не говорить о Рождестве, о том, как мы его проведем. Вечером посмотрели фильм по телевизору, и София пару раз попросила меня прекратить качать ногой, потому что ей это мешало.
Когда мы отправились в постель, София, как ни странно, захотела заняться любовью, а у меня ничего не получалось, пока я не попросил ее надеть очки, после чего справился, фантазируя, что на мне сверху сидит Анна Линд, а сам я – Улоф Пальме. София заснула, а я лежал без сна. Через час она начала немного похрапывать. Я больше не мог этого терпеть, и в голове оформился запутанный план, который должен был все расставить на свои места. Я встал, оделся и ушел в ночь, взяв с собой ведро и деревянную поварешку.
Той холодной зимой я заметил странное явление. Рядом с входом в метро был выход вентиляции, откуда теплый воздух устремлялся на клумбу. Как раз там, где струя воздуха касалась земли, стоял маленький розовый куст, который, согретый этим теплом и освещенный мощными фонарями, решил начать цвести прямо там, где стоял, посреди сугробов.
Было немногим больше часа, когда я подошел к этому месту и убедился, что проход на платформу не охраняется. Начал копать. У куста были более глубокие корни, чем я мог предположить, и, когда через четверть часа по эскалатору поднялось несколько пассажиров, я еще только начал дело. Я спрятался в тени. Когда они прошли, продолжил.
Пришлось потратить битый час, чтобы с помощью поварешки вытащить куст вместе с приличным комком земли. По спине тек пот, когда я стряхнул землю в ведро и прижал сверху кустом. Я взял ведро за ручку и поспешил домой в состоянии, похожем на опьянение, а на руках была кровь от многочисленных уколов шипами. У меня розовый куст, вот я спешу с розовым кустом при свете уличных фонарей.
Уже когда я стоял перед дверью, запыхавшись оттого, что бежал вверх по лестнице, энтузиазм начал отступать. Я снял ботинки и верхнюю одежду и отнес ведро в спальню, где поставил его на секретер, перед кроликами. Потом постоял и посмотрел на силуэт этого полуметрового куста, который изменил пространство комнаты, чего, наверное, я и хотел. Точно не знал, но это просто нужно было сделать.
Когда насмотрелся вдоволь, лег на свою сторону кровати поверх покрывала, не раздеваясь. Обрывки мыслей и образов мелькали в голове как в плохом калейдоскопе. В какой-то момент я решил, что нужно поменять обстановку в гостиной, но, к счастью, уснул, не успев ничего сделать.

* * *

– Что это ты тут наделал?
За окном еще было темно, когда я проснулся, и голова кружилась от недосыпа. София стояла в кухне и смотрела на линолеум, по которому были рассыпаны дорожки и комья земли.
Я протер глаза и пробормотал:
– Розовый куст…
– Да, я видела. Зачем ты его притащил?
Я прищурился в сторону куста, который стоял на секретере в неподходящем для этого пластиковом ведре. Было невозможно объяснить ту настоятельную необходимость, которая заставила меня его выкопать, так что я просто сказал:
– Так получилось.
София покачала головой, принесла совок и веник, смела большую часть грязи с пола и сказала:
– Вынеси в коридор. Мне нужно на занятия.
Когда она надела пальто и показалась в дверях кухни, чтобы поцеловать меня на прощание, я спросил:
– Ты на него посмотрела? На куст?
– Да, Йон, посмотрела. Это бред какой-то. Позже обсудим. До встречи.
– До встречи.
Когда закрылась входная дверь, я лежал в постели и смотрел на куст. Его перепутавшиеся колючие ветки с листьями и отдельными цветками свисали с секретера, как замерший в одночасье поток безумных мыслей.
Я встал и принял душ, потом постоял перед запотевшим зеркалом с полотенцем на бедрах. Как и вся квартира, ванная была очень аккуратной. Бутылочки с шампунем, бальзамом и увлажняющими средствами были расставлены на полке аккуратными рядами. На крючках в форме персонажей из «Винни Пуха» висели три одинаковых полотенца. Мыло нужно было брать из фарфоровой мыльницы с цветочным узором, а рядом с умывальником – на носу самого Винни Пуха – висела новая щетка для спины.
Я посмотрел на щетку, которой никогда не пользовались, и она просто висела там, – в основном потому, что этого требовало пространство. Висела на носу у Винни Пуха. Подумал о грязной ванной в прачечной. Въевшаяся грязь, тусклое освещение, трещины в штукатурке.
Я знаю. 
Внутри меня начало расти спокойствие, пока не завладело всем телом. Я знал. Ничего нельзя было поделать. Как бы я ни пытался, я никогда бы не влюбился в Софию и не смог бы по-настоящему жить той жизнью, в которой находился сейчас. Это был просто эпизод и попытка бегства. Вспомнил последние слова Эльсы: «Теперь начнется что-то другое. Поверь мне». 
Разве не этого я всегда ждал, не к этому стремился? Что-то другое.  Начнется что-то другое, не важно, что. Мне предоставили возможность, но страх затмил все. Что мне было терять? У меня ничего и не было.
Я собрал свои полиэтиленовые мешки, написал Софии записку, в которой поблагодарил за проведенное вместе время и пожелал ей счастливого Рождества и счастливой жизни с кем-нибудь получше меня, – она ее заслуживала. В последний момент перед выходом из квартиры забрал ведро с розовым кустом. Нагруженный пакетами и ведром, пошел к метро. На полпути ускорил шаги и, когда оставалось совсем немного, почти бежал.
Это, конечно, было смешно: после двухмесячного отсутствия уже не имело никакого значения, доберусь ли я минутой раньше или минутой позже, но я так жаждал, чтобы началось что-то другое, и так боялся, что уже опоздал. Поэтому я побежал.

Внутри

О да, я там была.
Как чудесно было там,
Как чудесно, вспомни сам —
Близко-близко, очень близко, я там была.
Лале. Мои лучшие минуты на земле

Когда я вышел на станции «Хёторгет», оказалось, что выход на улицу Туннельгатан закрыт, поэтому я поехал на эскалаторе в галерею, где, как обычно, сначала немного растерялся, прежде чем нашел выход на улицу Кунгсгатан.
Царила рождественская атмосфера. Между фасадами домов висели гирлянды. Было время обеда, и люди шли покупать подарки. Если не принимать во внимание ведро с розовым кустом, то меня с моими многочисленными пакетами было не отличить от других прохожих. Я обошел магазин одежды «Стрёмс» и пошел по улице Свеавэген.
Снега выпало так много и его так хорошо утрамбовали ногами и многократно засыпали песком, что под подошвами ботинок как будто чувствовался второй слой брусчатки. Все было узнаваемо и в то же время все было чужое. Улицы выглядели как старые знакомые, которых ты давно не видел и которые нарядились в другую одежду и сделали другую прическу. Похожие, но другие.
Витрина магазина «Декорима» была украшена рождественской композицией. Фигурка Санта-Клауса стояла перед мольбертом с кистью в одной руке и палитрой в другой, рисуя натюрморт с чашей с апельсинами, утыканными сушеными цветками гвоздики. Мысленно я начал раскручивать цепочку рассуждений о том, как все это соотносится с рождением Иисуса, но она резко прервалась, когда я завернул на улицу Туннельгатан.
Улица, которая раньше была пустой и служила связующим звеном между улицей Свеавэген и туннелем, теперь была занята четырьмя строительными вагончиками, составленными в два этажа. Вагончики закрыли вывеску ресторана на углу. Чтобы это компенсировать, на одном из них, на стороне, обращенной к улице Свеавэген, повесили плакат: «Бар и ресторан „Богемия“».
Когда я прошел мимо вагончиков, то понял, почему здесь разместили строительных рабочих. Всю ту сторону моего дома, которая примыкала к стене туннеля, покрывали строительные леса, затянутые в брезент, так что в квартирах у многих моих соседей, включая Эльсу, теперь стало темновато.
Рабочих не было видно. Вероятно, строительные работы приостановили на Рождество. Похоже было, что затевается ремонт, но почему только со стороны, примыкающей к туннелю? Неизбежно напрашивалась связь с тем, что я уже знал раньше. Движение произошло, и, возможно, что-то треснуло.
Я отставил в сторону свою ношу, чтобы набрать код на воротах. У меня болели руки. Женское избирательное право еще действовало. Потащил свои пожитки по лестнице и дальше во двор. Все выглядело как обычно, только все поверхности покрылись снегом. Между пожарной лестницей, воротами и прачечной были протоптаны тропинки, но около моего дома лежал нетронутый слой снега толщиной в несколько десятков сантиметров. Я окинул взглядом фасады и окна, но ничьих лиц не было видно, и никто не заметил моего возвращения. Я почувствовал некоторое разочарование. Вот же он я.
С трудом взобрался по лестнице и как следует отряхнул снег с ботинок на лестничной площадке, прежде чем достать ключ и открыть дверь. В нос ударил неприятный запах, и я попятился обратно на лестничную площадку, помахав ладонью перед носом.
Изменив собственным привычкам, я не истолковал ужасный запах как следы заговора или предзнаменование чего-то страшного. Можно считать это признаком твердой решимости вернуться, но я верно рассудил, что источником запаха является гниющий мусор в полном (как я сейчас понял) мусорном ведре внутри кухонного стола. Сделал глубокий вдох за пределами своего жилища, задержал дыхание и пошел решать эту проблему. Очевидно, пищевые отходы превратились во что-то другое, потому что, когда я выносил мешок наружу и выбрасывал в мусорный контейнер во дворе, из него капала жижа.
Я оставил дверь в домик открытой, чтобы проветрить, и пошел по тропинке к прачечной. Было непохоже, что там внутри кто-то есть, и я постоял в нерешительности, держа ключ в руке, а потом решил немного подождать. Лучше было сначала все привести в порядок, а только потом уже впутываться в то, что манило меня обратно.
Если еще осталось во что впутываться. Может быть, все уже закончилось – теперь начинается что-то другое  – и я упустил свою возможность. Тишина двора и общая отгороженность указывали именно на это. С затухающим предчувствием в груди я пошел обратно домой и распаковал свои пакеты. Розовый куст поставил на телевизор. В текущем положении он казался мне другом.

* * *

Когда был наведен минимальный порядок, на меня накатила волна безнадежности. Я был так чертовски наивен. Бежал к метро, как будто меня ждало какое-то чудесное откровение. Но единственное, что я на самом деле сделал, так это сбежал.  Не к чему-то, а от чего-то. От фарфорового контейнера для жидкого мыла и щетки на носу у Винни Пуха.
У меня не было работы, денег на оплату квартиры и плана, как это можно изменить. Я был даже не снова на первой дорожке, я был на нулевой дорожке. От чего-то перешел к ничему. Я бы с таким удовольствием оказался романтиком или искателем, но кем я был на самом деле? Кретином.
Пока я сидел в своем рабочем кресле, обхватив голову руками и ругая себя, услышал, как открылась и закрылась дверь в прачечную. Поднялся и посмотрел сквозь жалюзи, но смог увидеть только, что там внутри зажегся свет. Без особых надежд натянул ботинки и вышел во двор, где уже начало смеркаться. Было десять градусов ниже нуля, и, когда я пересекал двор, снег скрипел под ногами; потом я повернул ключ в замке прачечной и зашел.
Даже со спины я сразу узнал человека, который стоял перед запертой дверью в душевую. Бритый череп, куртка-бомбер, ботинки. Скинхед повернулся, узнал меня и кивнул.
– Вот, – сказал он, показав на дверь душевой. – У тебя есть отсюда ключ?
Может быть, еще не все было потеряно. Дверь по-прежнему была заперта с помощью тех же грубых накладок и навесного замка. Кто-то пытался попробовать накладки на прочность, но они не поддались.
– Нет, – сказал я. – А что там такое внутри?
– Не знаю, черт возьми. Как раз хочу узнать.
– А почему… ты хочешь это узнать?
– Потому что там что-то есть. Что-то, из-за чего у отца крыша поехала. Так у тебя есть ключ?
– Нет. Ключа у меня нет.
– А что ты тогда тут делаешь?
Я мог бы ответить, что нахожусь тут по той же причине, что и он, но, с одной стороны, мне не хотелось ни с кем объединяться в команду, а с другой стороны, взаимосвязи начали принимать определенную форму. Поэтому я спросил с максимальным безразличием в голосе:
– Тут живет твой отец, что ли?
Скинхед потерял ко мне интерес. Он стоял, прижав ладонь к двери в душевую, как будто пытался уловить вибрацию, и ответил:
– М-м-м.
– Он обычно ходит в костюме?
– Да, а что?
– Просто спросил.
Картина, частью которой я стал в тот день в Брункебергском туннеле, предстала совсем в ином свете. То, что я пережил, было не эротической фантазией, а отцовской тоской по сыну, тому самому, что сейчас повернулся ко мне и рассматривал меня, уперев руки в бока.
– Ты к этому совсем непричастен? – спросил он.
– Это по рекомендации Эльсы, или как?
– Нет.
Манера скинхеда говорить, его жесты и язык тела сбивали с толку. От такого человека не ожидаешь слов «причастен» или «рекомендация». К этому добавлялась какая-то учтивость  в его поведении. Как будто он был журналистом раздела о культуре, который внедрился к скинхедам. Наверное, я так на него уставился, не отдавая себе в этом отчета, что он поднял брови и в более предсказуемой манере спросил:
– И чего ты пялишься?
– Ну, просто ты так не похож на других, которые… следуют твоему стилю.
– На скинов, в смысле?
– Да.
– Хочешь сказать, что любой, кто выглядит  определенным образом, таким и является?  Немного предвзято, нет?
– Даже не знаю.
– Ну, это почти у всех так. Они даже не знают.
Он фыркнул и покачал головой, как будто человеческая предвзятость не переставала его удивлять. Я уже хотел спросить, как его зовут, потому что хотел иметь название для этого противоречивого явления, но прежде чем успел что-то сказать, он вышел из прачечной не попрощавшись. Я огляделся и увидел: на столе для складывания белья что-то блеснуло. Гладкое золотое кольцо. Я взял его в руки и прочел надпись на внутренней стороне:
«Кайса и Эрик 25/5 1904»
Я уже почти положил кольцо на место, когда открылась дверь и вернулся скинхед. Не говоря ни слова, он забрал у меня кольцо и запихнул в карман джинсов. Когда он уходил, я озвучил уже сформулированный вопрос:
– Как тебя зовут?
Он остановился, когда рука его уже поворачивала ручку двери, и я ждал, что он откажется отвечать, но вместо этого он просто сказал:
– Томас.
– О'кей, – сказал я и протянул руку. – Приятно познакомиться. Меня зовут Йон.
Томас оглядел меня с ног до головы. Похоже, раздумывал, что лучше: протянуть мне руку или дать мне пинка, но он удовлетворился тем, что буркнул: «Проклятый придурок», – и снова ушел.
Эльса. 
Это Эльса была предводителем делегации, которая навестила меня тем вечером, когда я сбежал, и это по рекомендации Эльсы  Томасу отказали в доступе во внутреннее помещение. Я немного выждал, чтобы убедиться, что Томас не вернется. Потом погасил свет, вышел во двор и пошел по пожарной лестнице к входу в квартиру Эльсы.

* * *

На двери c табличкой «Карлгрен» висел зеленый пластмассовый рождественский венок. Утверждение Томаса, что у его отца «крыша поехала», меня немного беспокоило, но беспокойство смягчилось при виде венка. Сумасшедший вряд ли станет заниматься рождественскими украшениями. Я позвонил в звонок.
Пока ждал, засомневался в своем выводе. Может быть, когда сходишь с ума, как раз и следишь за тем, чтобы все было в порядке с такими вещами, как рождественские украшения. С деталями, которые сохраняют нормальность как декорацию, в то время как за кулисами расцветает безумие. Я напрягся, когда услышал мягкие шаги, приближающиеся к двери.
Эльса была пожилой, а в двери не было глазка, поэтому я ожидал вопроса «Кто там?», но, пока размышлял, как назову свое имя, дверь открылась. На пороге стояла Эльса в черном спортивном костюме и домашних туфлях из овчины на ногах.
Свет в ее глазах по-прежнему присутствовал, но теперь он смешивался с чем-то еще, из-за чего она казалась немного… я не хочу использовать слово порочной,  поэтому лучше скажу утомленной.  Так бывает с людьми, которым удалось в полной мере воплотить свои фантазии, но обнаружить, что им все еще мало. Искушенность, похожая на отвращение. Следует прибавить, что Эльса по-прежнему выглядела на несколько лет моложе, чем когда я встретил ее в первый раз.
– Йон?
– Да.
– Заходи.
У нее в коридоре пахло так, как обычно пахнет у пожилых людей. Нафталином, лавандой или стареющим телом и временем, которое движется по кругу. Домашний и безопасный запах. Я снял ботинки и прошел в гостиную, где Эльса села в кресло и положила руки на колени. Гостиная тоже была точно такая, какая она и должна была быть у Эльсы Карлгрен, семидесятилетней женщины.
Диван и два продавленных кресла, а в середине стеклянный столик, покрытый кружевной скатертью. Боковой сервант с прозрачными дверцами, за которыми были аккуратно расставлены декоративные вещицы. Секретер, тоже покрытый кружевной салфеткой, а над ним безвкусная картинка, изображающая сельский пейзаж на фоне захода солнца. Книжная полка темного дерева, на которой стояли книги с пожелтевшими переплетами.
И все равно в комнате было что-то странное, что не вписывалось в рамки. Только когда сел в другое кресло, я понял, что именно: в комнате не было фотографий. У Эльсы были дети и внуки, но ничто об этом не напоминало. Когда я украдкой скользнул взглядом по стенам, смог заметить еле видимые прямоугольные следы в местах, где обои не выцвели от попадания света, потому что там что-то висело – что-то, что совсем недавно сняли.
Эльса сказала:
– Ага. Вот ты и вернулся. Как дела?
На этот вопрос пришлось бы отвечать долго, и я даже не был уверен, что смогу ответить. Наверняка Эльсе это тоже было неинтересно, поэтому я просто сказал:
– Я тоже хочу вместе с вами.
Эльса приподняла изогнутые полумесяцем брови, в которых было больше краски, чем волосков, и спросила:
– Хочешь вместе что?
– Делать то, что делаете вы. В прачечной.
Все это время Эльса сидела, положив руки на колени, как королева, которая терпеливо выслушивает своего подданного. Теперь же она сцепила пальцы, уперлась локтями в верхнюю часть бедер, подперла руками подбородок и так сидела и смотрела на меня довольно долго. Мне пришлось приложить усилие, чтобы не скользить взглядом по стенам в поиске других следов воспоминаний.
Наконец Эльса сказала:
– Хочу, чтобы ты ответил на один вопрос. Почему ты тогда убежал?
Я откинулся на спинку кресла и потер лицо руками, прежде чем дал единственный возможный ответ:
– Не знаю, почему я сбежал, и не знаю, почему вернулся. Просто чувствовал, что должен был это сделать.
К моему удивлению, Эльса улыбнулась и кивнула, как будто сочла мой ответ подходящим. Уже более мягко она спросила:
– У тебя есть хоть какое-то представление? О том, что происходит?
– Думаю, да.
– Расскажи.
Хотя я и думал об этом всю дорогу, пока ехал домой на метро, мои домыслы не обрели прочной словесной формы, и я смог вымолвить только:
– Это что-то другое.  Что-то, что находится по ту сторону. Путь. Да. Путь.
– И куда, ты думаешь, ведет этот путь?
– Не знаю.
Хотя Эльса и нахмурила брови, из-за чего они утратили свою преувеличенную симметричность, мне показалось, что я справился. Что мои отрывочные ответы как раз и были теми ответами, которые она хотела услышать.
– Мудро ли, – спросила она, – вступать на путь, если не знаешь, куда он ведет?
– Да. Если ничего другого нет.
Эльса засмеялась, не совсем дружелюбно, и покачала головой. Скользнула взглядом по стенам, как будто рассматривала фотографии, которых там больше не было. Не смотря на меня, она спросила:
– Сколько тебе лет?
– Двадцать.
– Двадцать. И ты утверждаешь, что у тебя нет иных путей? Кроме того? В той комнате?
Чем дольше я говорил с Эльсой, тем слабее становился страх перед ней, и ее снисходительный тон начал меня раздражать. Конечно, она была на много лет старше, и, конечно, она убрала фотографии, и в ее глазах читалась усталость от жизни, но это не означало, что она понимает глубину моих чувств или может судить меня.
– Извините, – сказал я. – Но я не понимаю. Раньше вы очень хотели, чтобы я был с вами. Что с тех пор изменилось?
– Кое-что изменилось. И тогда ты жил здесь.
– Я снова планирую здесь жить.
Эльса опять посидела молча, оценивая меня. Я пытался успокоиться и подавить раздражение, из-за которого у меня покраснели щеки. Эльса на удивление ловко встала с кресла и сказала:
– Пошли в кухню.
Я не захотел немедленно подчиняться приказу королевы, поэтому еще немного посидел и посмотрел на брезент за окном, который угадывался при свете люстры. Я не знал, что и думать. До этого я представлял все это… более возвышенно.
Когда я пришел в кухню, Эльса сидела под вытяжкой, держа в руках сигарету «Гула бленд». Выпустила изо рта струйку дыма, тщательно стараясь направить ее в вытяжку.
– Вы курите? – задал я глупый вопрос.
Эльса пожала плечами:
– Не курила 40 лет. Но теперь опять курю.
Я оглядел кухню. Это была типичная кухня пятидесятых годов, которую нет смысла описывать. В желтом цвете, все потертое, но чистое. Сел на деревянный стул за кухонным столом, столешницу которого украшала еще одна кружевная скатерть.
Эльса с наслаждением затянулась сигаретой и вздохнула.
– Я живу для других, – сказала она. – Всю свою жизнь. Сначала для мужа. Потом для детей. Потом для внуков.
Эльса стряхнула небольшую горстку пепла с сигареты в чистую пепельницу. Я догадался, что она курит немного. Во-первых, это приносило ей истинное наслаждение, а во-вторых, квартира совсем не была прокурена. Возможно, она приберегала курение для особых случаев. Был ли этот случай особым?
– Знаешь, почему я раньше так поступала?
Я воспринял вопрос как риторический и просто покачал головой в ответ. Обратил внимание, что она сказала «раньше поступала», а не «поступаю», как будто это было что-то такое, с чем теперь покончено.
– Потому что думала, что меня ждет вознаграждение.
– Как это?
– Ну, не такое  вознаграждение. Ни материальный предмет, ни что-то там на небесах, ни что-то, что можно потрогать. Удовлетворение. Когда в какой-то момент своей жизни можешь почувствовать: я делаю все, что могу, и нахожусь там, где должна быть. Понимаешь?
– Думаю, да.
– Да, наверное, думаешь, что понимаешь. А может, и на самом деле. Понимаешь. Но ты вряд ли можешь представить, что можно потратить всю свою жизнь на тоску по этой гармонии. По чувству завершенности. Сидеть в кресле, окруженной внуками, у них в глазах отражаются рождественские свечи, и они говорят: «Бабушка, бабушка»…
Эльса сделала последнюю зятяжку, затушила сигарету и проверила, что она точно не горит, прежде чем отключила вытяжку.
– …Но все оказалось не то. Это было что-то другое.
– А как можно это узнать?
Эльса взяла окурок и бросила его в мусорную корзину, потом сполоснула пепельницу в раковине, перевернула и положила сушиться на кухонное полотенце. Стоя ко мне спиной, проговорила:
– Хороший вопрос.
Повернулась, и в первый раз я увидел ее растерянной, как будто вопрос действительно заставил ее задуматься. Наконец она сказала:
– Мы думаем, что хотим что-то обрести, но на самом деле это не то, что мы хотим обрести. Как выясняется.
– Когда?
– Когда начинаешь… общаться с тем, что в той комнате.
– А что там такое?
– Не могу описать. Это нужно ощутить.
Она открыла шкафчик над вытяжкой, вытащила железную банку из-под какао, открыла крышку и достала ключ от навесного замка, привязанный к красной ленточке. В последний раз бросила на меня долгий взгляд и скомандовала:
– Давай. Пошли.

* * *

Теперь, когда я приближаюсь к мрачной сердцевине своего повествования, я чувствую неуверенность. Все так, как сказала Эльса. Это нельзя описать, это можно только ощутить. И все равно придется описать это как можно лучше теми словами, которые есть у меня в распоряжении. Весь мой творческий путь писателя произведений в жанре ужасов берет начало в двух местах: в шалаше в лесу и в душевой на улице Лунтмакаргатан. Все, что я позднее сочинил, это проекции и искаженные изображения того, с чем я столкнулся в этих двух местах, и теперь с некоторым трепетом берусь за невыполнимую задачу это описать.
Я попробую, и у меня опять не получится, но, надеюсь, в этот раз не получится уже лучше.

* * *

Вслед за Эльсой я спустился по лестнице и вышел во двор. Все это время не отводил глаз от ключа на красной ленточке, который качался в руке у Эльсы. Когда мы шли по пожарной лестнице и прошли мимо моего окна, Эльса махнула головой в его сторону и спросила:
– Как у тебя там?
– Темно.
Больше мы ни о чем не говорили, пока не оказались в прачечной и пока Эльса не зажгла флуоресцентную лампочку в потолке. С известной торжественностью она протянула мне ключ и сказала:
– Вот, пожалуйста. Можешь потом сделать копию. Если захочешь продолжить.
– Что продолжить?
– Общаться. Как было сказано. С самим собой.
Я подошел к душевой и вставил ключ в замочную скважину. Перед тем как открыть дверь, задал вопрос, который должен был задать, как бы трусливо это ни выглядело:
– Это опасно?
Эльса пожала плечами.
– Наверняка может оказаться опасным. Зависит от тебя. – Она села на единственный стул и сказала: – Я подожду здесь. Если хочешь, можешь закрыться.
Я повернул ключ, снял накладки и подвесил открытый замок за дужку. Когда взялся за ручку, Эльса добавила:
– Ты должен дать этому крови. Ты сам решаешь, сколько, но я советую начать с небольшого количества. Внутри есть нож.
– Вы тоже отдаете… кровь?
Эльса закатала рукав блузки. Ее рука была как рука у подростка со склонностью к самоповреждению. Множество свежих и затянувшихся ран покрывало ее морщинистую руку. Перед глазами встала картина семилетней давности. Ребенок в шалаше, который закатал рукав куртки. Кровь. Вжих, вжих. Боль.  Эльса слабо улыбнулась и сказала:
– Бесплатно ничего не бывает, а как ты думал?
Я открыл дверь, и в голове быстро промелькнули мысли о СПИДе. Но я был слишком занят тем, что увижу, чтобы позволить им разрастись до размеров страха. Устыдившись, что спросил об опасности, я без колебаний вошел в темное помещение, одним движением закрыл за собой дверь и включил свет.
Помещение по-прежнему освещалось лампочкой без плафона, но она светила ярче, чем раньше. Единственными предметами, которым требовалось освещение, были ванна и табуретка. На табуретке лежало чистое кухонное полотенце и десертный нож. Я сделал шаг вперед и заглянул внутрь ванны.
Оно было тут. Иное.  Оттуда, где я стоял, казалось, что ванна наполовину наполнена угольно-черной краской. Это было все. Я посмотрел на трещину в потолке. Оно протиснулось сквозь трещину, оно упало в ванну и теперь лежало там. Вот как.  Я переложил полотенце и нож на пол, сел на табурет и стал смотреть на блестящую черную поверхность. Не могу отрицать, что был разочарован. Когда вдоволь насмотрелся на эту ничего не значащую субстанцию, вытянул руку и погрузил в нее кончики пальцев.
Черная субстанция была по консистенции плотнее краски. Рискуя вызвать смех своей ассоциацией, я должен сказать, что она была похожа на лизуна, желеобразную массу в пластиковых банках – в ней можно испачкаться, но она не прилипает к коже. Она прилипчивая и текучая одновременно. Когда я вытащил пальцы, на них не осталось следов того, что было в ванне. Вот оно как.  Такое количество лизуна, без сомнения, впечатляло, но не так я себе это представлял.
Взял нож, попробовал лезвие на ногте большого пальца и понял, что нож острый как бритва. Над правой ладонью шел тонкий белый шрам со времен того происшествия в лесу. Я поставил нож вдоль линии шрама, глубоко вдохнул и сделал неглубокий надрез. Когда выступила кровь, понадобилось использовать мысленное насилие против моей боязни заражения, чтобы заставить себя самого опустить окровавленную руку в ванну.
Что-то дотронулось до меня там, в этой темной массе. Когда я рефлекторно дернулся и попробовал вытащить руку, у меня не получилось. Будто бы мою руку держала другая рука, намного более сильная. Но это была не рука, если только не представить себе руку, которая одновременно работала как язык, как мышца, непреклонно обвивающая мою руку и удерживающая меня в мягких, но железных тисках.
От страха у меня сжались внутренности, но голову посетило светлое озарение: я могу творить волшебство.  Моя рука, опущенная в эту слизь, была рукой волшебника, которая может менять физическую реальность. Я видел, как моя ладонь сжимает яйцо, а всего через мгновение раскрывается и выпускает взрослую колибри. Речь шла не о видениях, когда перед глазами как будто прокручивается фильм, нет, это происходило  на самом деле, и меня переполняло сладостное чувство, что собственными руками я могу творить чудеса.
Все те часы, что я потратил на то, чтобы у меня гладко получалось движение Хань Пинь Чжина, стали просто воспоминанием, когда я одним усилием воли мог заставить монету раствориться в воздухе, парить по нему или увеличиться в размере. Эффекта, который я многие годы пытался имитировать, можно было добиться в реальности, а до этого такая удача мне не выпадала. Не выпадала вообще никогда. Я вообще никогда не был так счастлив вплоть до этого момента.  Магия существовала, и я ею владел.
Когда я сконцентрировал внимание, то увидел, что стою на лугу. До горизонта во всех направлениях расстилался зеленый ковер невысокой травы, а над головой возвышался свод ярко-голубого неба. В прошлый раз, когда я здесь очутился, это место казалось блеклым наброском. А теперь оно сияло яркими красками и четкими контурами.
Тут были и другие люди. Размытые двойники моих соседей продолжали оставаться на лугу, и я видел их как вертикальные тени. Поднял руку в знак приветствия, чтобы показать: «А вот и я»,  но вновь оказался в душевой с вытянутой вперед рукой, держа ладонь в десяти сантиметрах от черной поверхности.
Тело источало блаженство, похожее на затухающий оргазм, которое растворялось в холодном свете лампы. Правая ладонь была чиста, как будто ее протерли спиртом, и только одна капелька крови выступила из пореза. Я не знал, сколько здесь просидел, но мышцы руки болели из-за ее вытянутого положения. Я поднялся с табуретки, ноги не слушались.

* * *

– Нож, – это было первое, что сказала Эльса, когда я снова вернулся в прачечную. – Все его сами за собой моют.
Я принес нож с двумя тонкими полосками крови на коротком лезвии. Когда подошел к раковине, где было средство для мытья посуды и щетка, я все еще наполовину был на лугу. Вымыл нож и вытер его полотенцем, повешенным здесь для этой цели. Параллельно пытался вернуться в реальность того места, где сейчас находился. К моей радости, это не до конца удавалось. Яркие, живые фрагменты другого места все еще курсировали по телу, и я чувствовал такую легкость, будто по жилам струился гелий, а не кровь.
Эльса достала полупустую бутылку виски и два бокала, которые поставила на пол перед собой. Я вернулся в душевую и положил нож на табуретку, а потом сел напротив Эльсы, скрестив ноги. Она разлила остатки виски по бокалам и спросила:
– Ну? Как тебе?
Я сделал глоток виски. Золотая жидкость потекла вниз по пищеводу, как солнечный концентрат, и наполнила меня теплом.
– Все, о чем только можно было мечтать.
Эльса кивнула, и в тот момент я не мог понять, почему во взгляде ее промелькнула печаль, когда она сказала:
– Угу. И это только начало.

* * *

В блокноте с рассказом о ребенке в лесу я толстым фломастером написал: «ДРУГОЕ МЕСТО», тем самым закрепив связь между тем, что случилось, когда мне было двенадцать, и тем, что произошло сейчас. По воле случая я снова вернулся на луг, и теперь я планировал вести дневник и записывать все, что там можно было увидеть. Не следовало ли лучше усомниться в собственном психическом здоровье? Многие так бы и сделали.
Но не я. Теперь с этим было покончено. Уже когда мне было двенадцать лет, я знал, что другое место существует, и все это время мне чего-то не хватало внутри нормальной реальности. Незавершенности.
В мире, где находился луг, не хватало практически всего, на чем была выстроена наша реальность, но, несмотря на это или как раз благодаря этому, там я себя чувствовал намного более живым и при этом находился там на все сто процентов.
Способность творить волшебство была частью моей личности. В нашем мире я этого не умел, никто здесь этого не умел, так что вместо этого я тратил время на имитацию  волшебства, как человек, который родился, чтобы совершить кругосветное путешествие под парусом, а довольствуется тем, что делает деревянные кораблики из коры, запускает их в раковине и мечтает о море. На лугу не нужно было притворяться. На лугу я мог вершить чудеса, и это делало меня настоящим. 
Многие люди могут идти по жизни и реализовываться, не нуждаясь в потустороннем, но я был не из таких. Я по-прежнему не из таких. Все то, чем я являюсь, связано с явлениями за пределами видимого мира. Теперь мне указали путь. Я хотел пойти по нему и записывать свидетельства о том, что видел.
Рассказ о ребенке занял практически треть блокнота. Я оставил чистой страницу после слова «никому» и потом описал опыт волшебства, творимого собственными руками, вертикальные тени соседей, то, как место наполнилось содержанием с тех пор, как я последний раз там был.
Когда я закончил писать, за спиной раздался шорох. Я повернулся на кресле и увидел, что розовый куст уронил на пол листок. Куст выглядел поникшим и утратил свой блеск. Я наполнил кувшин водой и равномерно полил землю, подождал, когда вода впитается, потом отнес ведро к окну и поднял жалюзи. Бессмысленно. Уже стемнело. Снова опустил жалюзи, но оставил куст на окне. На следующий день он получит немного света.
Я оглядел свою комнату, мой маленький замок с толстыми стенами. Настольная лампа, которая освещала блокнот, телевизор и свернутый матрас.
Все это было моим, и я не хотел с этим расставаться, не мог  с этим расстаться, потому что прикоснулся к тому, что происходило в прачечной. Нужно было как-то достать денег, чтобы можно было по-прежнему здесь жить.
В лихорадочном желании устроить это немедленно  я обыскал все карманы во всех предметах одежды, где были карманы, и порылся в ящиках письменного стола.
Поиски принесли мне тридцать две кроны пятьдесят эре. Вместе с теми деньгами, которые у меня были, и гонораром от компании «Общество паровых котлов», «Онгпаннефёренинген» это почти покрыло бы месячную квартплату. Но тогда не осталось бы ничего на еду и ни на что другое. Концы с концами не сводились.
Зазвонил телефон. Я предположил, что это София, и приготовился объяснять то, что объяснить было невозможно. Но это была не София. Я практически не успел ответить, потому что голос на другом конце провода произнес:
– Где тебя черти носили? Я все звоню и звоню!
– Не знал, что обязан отвечать на телефонные звонки.
– Ты вообще о чем? Обязан? Что это за разговор?
– Ну, прости. Меня не было.
Собеседник на другом конце провода фыркнул, а потом его голос стал спокойнее, и он спросил:
– Сигге тут? Да?
– Слушай, этот Сигге. Это человек?
– Человек?
– Да.
– Что ты этим хочешь сказать?
Если мы на самом деле разговаривали о том, что находилось в ванной, то казалось абсурдным называть это Сигге, но я все равно спросил:
– А как ты познакомился с Сигге?
Я ожидал еще одного уклончивого ответа, но собеседник на другом конце сказал:
– Болтал с ним. Тыщу раз.
– Ты говорил, что никогда не встречался с Сигге?
– Но с тобой-то я тоже не встречался, или как? И все равно мы сидим здесь и болтаем. Слушай, я не могу целый день на это тратить. Он пришел или нет?
Многочисленные вопросы, которые роились в голове, спровоцировали у меня речевую усталость материала, и я сказал только:
– Да. Он пришел.
– Отлично! Не так уж это было и чертовски сложно? О'кей, теперь я должен…
– Погоди. Просто… А где  ты с ним говорил?
– В туннеле. В Брункебергском туннеле. Я там иногда стою и пою.
Уже с тех пор, как мой собеседник позвонил во второй раз, у меня было ощущение, что я слышал его голос раньше, но голос по телефону – это не то же самое, что голос вживую. Я говорил с тем самым бардом. Прежде чем я успел что-нибудь спросить, он положил трубку.

* * *

Розовому кусту не нравилось на новом месте. Когда я проснулся на следующее утро, он сбросил еще десяток листьев. Я поднял жалюзи и подставил куст под хмурый утренний свет. Я не хотел, чтобы куст умирал, но не знал, что могу сделать, чтобы ему помочь. Как часто случается, я чувствовал себя беспомощным перед силами, выходящими за пределы моего контроля.
Правую руку саднило, когда я натягивал одежду, чтобы пойти и сделать копию ключа Эльсы. Подумал, не наклеить ли пластырь на рану, но решил, что необходимости в этом нет. Уже образовалась корочка, которая стянула края раны. Решил оставить все так.
Когда я вышел за ворота, тихо падал снег и улицы были по-рождественски припудрены. Прислушался к звукам в Брункебергском туннеле, но музыки не было слышно. Идя по улице Туннельгатан, я думал про барда. Болтал с ним. Тыщу раз. 
Внутри горы что-то было. Его потревожили или пробудили к жизни, когда копали туннель. Не нужно было читать «Властелина колец», чтобы ощутить дурные предчувствия из-за того, что дремало в горе. Настоящий предрассудок, в прямом смысле этого слова. Ничто не указывает на то, что сила, находящаяся по ту сторону от нас, желает нам зла. Самое верное предположение – она к нам безразлична. Не зло и не добро – просто движение и хаотичная возможность. Чего я не понимал, так это того, как бард мог общаться и болтать  с этим. Я бы с удовольствием тоже это сделал.
Санта-Клаус по-прежнему стоял за своим мольбертом в витрине «Декоримы». Кто-то из сотрудников, наверное, был не без амбиций, потому что натюрморт на холсте казался более проработанным, чем накануне. Почти законченным. Снежинки медленно падали между мной и картиной. Женщина с красными щеками и большим пакетом в руках неподвижно стояла на том самом месте, где два месяца спустя погиб Пальме. Рождественское настроение максимально сгустилось.
Я спустился в вестибюль метро Хёторгет и отыскал сапожника и мастера по изготовлению ключей, который, как я знал, там работал. Ему понадобилось три минуты, чтобы сделать копию ключа от душевой, и он отдал ее мне, пожелав счастливого Рождества.
Когда я снова стоял на улице Кунгсгатан, я решился. Чтобы быстро набрать немного денег, я должен был делать то единственное, что у меня получалось хорошо. Казалось, что возвращение к уличным выступлениям – это откат назад, но другой возможности я не видел. Идя домой, размышлял о том, какие места подходят для выступлений, и остановился на «Галерее» – общественном пространстве, где было много людей в подходящем настроении.
Прошло около полугода с тех пор, как я последний раз показывал фокусы на улице, и я чувствовал себя не в форме. Соответственно, когда приближался к воротам, я начал зевать, как будто для того, чтобы выпустить бабочек из живота.

* * *

В нескольких метрах от ворот была лестница. Я был так погружен в размышления о фокусах, что заметил Томаса, который там сидел, не раньше чем он произнес:
– Счастливого Рождества!
Он сказал это так громко, что я вздрогнул и остановился.
На нем были шапочка и спортивная куртка, и только подогнутые джинсы и ботинки «Доктор Мартенс» выдавали его идеологию. Он выкрикнул поздравление таким тоном, как будто воскликнул «Achtung!» и я осмелился щелкнуть каблуками и с намеком на поклон так же неуместно громко ответить:
– Тебе тоже!
Томас ухмыльнулся и похлопал по ступеньке рядом с собой.
– Присядь на минуту.
Ключи жгли карман, и я не хотел говорить с ним о прачечной, но отказать Томасу без причины не представлялось возможным, поэтому я присел на ступеньку. Томас изучающе посмотрел на меня и спросил:
– Как дела?
– Хорошо. Ну, то есть… нормально. А у тебя?
Томас снова окинул меня взглядом. Я осознал, что на мне надет свитер в катышках, дешевая куртка и потертые ботинки. Поэтому Томас задал логически вытекающий из этого вопрос:
– Тебе деньги нужны?
Может быть, не только одежда, но и что-то другое, что исходило от меня, сигнализировало о моей острой потребности в деньгах. Я пожал плечами и ответил:
– Ну… да. А что?
– Хочешь вместе со мной кое-что сделать?
– Что сделать?
Томас скорчил гримасу: типа «не выделывайся, ты понимаешь, о чем я говорю». 
Некоторым образом я понимал, поэтому сказал:
– А если поподробнее?
– Забрать кое-какие вещички. В одном доме.
– А тот, кто живет в доме, не знает, что вещички заберут?
– Можно и так сказать. Должно выйти пятьдесят тысяч. Получишь двадцать процентов.
– За что?
– Постоишь на стрёме. Снаружи.
– Почему ты меня просишь? Ты же меня не знаешь.
– Думаю, знаю. И вообще, «готовьте из того, что есть», как сказано в одной кулинарной книге. У тебя ручка есть?
Только когда я достал ручку и протянул ее Томасу, я понял, что превращаюсь в его подельника, а это не входило в мои планы. Томас написал номер телефона на обратной стороне билета на метро и отдал его мне.
– Подумай об этом. И позвони завтра вечером, позднее.
– А что, если не позвоню?
– Если не позвонишь, придется договариваться с каким-нибудь идиотом.
С этим ничего нельзя было сделать. Когда я ушел, а Томас остался сидеть на ступеньках, я чувствовал себя польщенным. Из-за того, что во время наших коротких встреч у него сложилось впечатление, что я не идиот, а именно за идиотов, как я думаю, он держал большинство людей.
Несмотря на обширный опыт магазинных краж, я никогда не думал о том, чтобы ввязаться в серьезные преступления, типа кражи со взломом, потому что это несет вред конкретным людям. Я не хотел связываться с этим делом, нет, но, как бы нелогично это ни выглядело, чувствовал себя в приподнятом настроении просто потому, что он обратился ко мне, и на душе стало полегче, когда я разбирал свой реквизит для фокусов.
Сменил батарейки в лазерном пистолете и подготовил веревку для «Прыгающего узелка»,  взял белый шелковый платок, который меньше всего мялся, и засунул его в нужное устройство, разместил резиновые шарики на своих местах и закончил приготовления испытанием нужной резиновой ленты. Разместил ее на полу, прижал одной ногой и отпустил. Она послушно прыгнула мне в руку, как и должна была.
Оставалась проблема со шляпой. Я выбросил свою старую шляпу, потому что она была настолько рваной, что придавала мне вид бродячего клоуна. Выступления на улицах и так производили несколько неряшливое впечатление. Теперь я пожалел о своем тщеславии. Шляпа была общепринятым символом добровольных пожертвований, и это было совсем не то же самое, что шапочка, например. Шапочка предполагала попрошайничество. Эти сигналы еле уловимы, но крайне важны.
Я взял из кухонного шкафа стеклянную чашу и попробовал кидать в нее монеты. Некоторые из них выпрыгивали наружу, и я потратил десять минут на то, чтобы обернуть чашу алюминиевой фольгой. Чувствовал, что просто тяну время. Эффект от слов Томаса испарился, и на сердце снова была привычная тяжесть. Я боялся стоять там среди людей и позориться. Посмотрите на меня, смотрите, что я умею, дайте мне немного денег! 
Двадцать процентов. Десять тысяч. Откуда Томас взял эту цифру в пятьдесят тысяч? Я обрубил мысли, которые просочились в голову: «Я не  должен этого делать» – и проверил чашу. Монеты, которые я бросал, оставались лежать там, кудя я их бросил. Засунул чашу и реквизит в докторский саквояж и надел жилет, рубашку и галстук-бабочку.
Когда я вышел за ворота, Томаса уже не было. Ну, у меня был его номер. Не то чтобы я хотел звонить, но все равно. Застегнул куртку по самое горло и пошел к «Галерее» по улице Хамнгатан через снегопад.

* * *

Все прошло нормально, не более того. Рождественское настроение, которое царило на заснеженный: улицах, внутри «Галереи» приняло форму стресса. Людям было некогда останавливаться и отвлекаться на что-то, что не вписывалось в их план покупок. Однако те, кто останавливался, проявляли щедрость. Может быть, потому, что они уже были готовы тратить деньги. Доля банкнот была больше, чем обычно.
В результате я мог бы заработать прилично, если бы не владельцы магазинов. Из двух мест они меня выгнали, потому что я им мешал. Один даже позвал охранника, и тот стоял и сверлил меня взглядом, так что я не смог продолжать. В результате я собрал двести восемь крон. Месть свою я совершил, украв в одном из магазинов пару дорогих домашних туфель из овчины в подарок для мамы.
Я пробирался через бурлящую толпу, тоскуя по лугу, но еще нужно было подождать два дня. А пока что я был посреди мирской суеты и, как медуза, позволял людским потокам носить меня по Стокгольму, пока не наступил вечер и не закрылись магазины.
Когда вернулся домой, не находил себе места и чувствовал тревогу. Сидение в одиночестве у себя в домике в тот вечер, когда все готовятся к Рождеству, пакуют подарки и готовят еду, могло погрузить меня так глубоко в пучину отчаяния, что было бы трудно оттуда снова выбраться. Сполоснулся в тазу, надел чистую одежду и отправился в «Монте-Карло».
Заведение попытались украсить к Рождеству, но по минимуму, как будто выполняли повинность. С потолка свисало несколько «дождиков», а в одном из углов стояла пластиковая елка с разноцветными огнями. Все это создавало не больше рождественского настроения, чем прохлада создает лето, и помещение по-прежнему выглядело мрачным и зловещим. Я сел за барную стойку и взял пиво, а потом еще одно. На большом экране с выключенным звуком шла праздничная программа «Шведского телевидения», которую всегда показывают за день до Рождества.
Знаменитости сидели в помещении с уютным освещением, сочиняли рифмы и смеялись. Иногда кто-то принимался петь.
Когда я уже наполовину осушил третье пиво, на которое у меня на самом деле не было денег, за маленьким столиком в глубине зала я заметил знакомое лицо.
Опрятный сосед, отец Томаса, сидел, обнимая пальцами бокал с тройным виски, и рассеянно смотрел на экран. Я взял свое пиво и подошел к нему.
– Здесь свободно?
Он поднял глаза. Было заметно: ему пришлось напрягаться, чтобы разглядеть меня через дымку, которая затуманивала его взгляд, и он не сразу показал мне рукой на второй стул. Он был одет аккуратно, но старомодно: в темно-синий костюм-тройку в сочетании с галстуком в мелкую клетку. Я сел, поднял бокал и сказал:
– Счастливого Рождества!
Сосед так поднял свой бокал, что в нем задребезжали полурастаявшие кубики льда, и тоже поздравил меня. На его руке были заметны следы заживших порезов. Мы некоторое время сидели и смотрели праздничную программу, наблюдая, как в телестудии появился Санта-Клаус и с развевающейся бородой пошел плясать «казачка».
Сосед сказал:
– Меня зовут Ларс.
Я тоже назвал свое имя. Мы снова подняли бокалы.
– Ты сюда часто приходишь? – спросил Ларс.
– Иногда по вечерам, – ответил я. – Когда настроение соответствующее.
– А какое это настроение?
– Ощущение пустоты. Сильнее, чем обычно.
Я отвернулся от экрана, где Санта-Клаус продолжал плясать, и задал Ларсу прямой вопрос:
– Почему ты велел мне уходить? Тогда, в душевой?
Я не был уверен, что он вспомнит, что произошло много месяцев назад, но Ларс пожал плечами и сказал:
– Не знаю. Может, погорячился. Ты молодой. Еще не успел многого потерять, думаю.
– Это как-то связано со всей этой историей?
– Для меня – да.
– Как?
Ларс вздохнул и допил остатки виски. Он поднялся, опираясь на стол, показал на мой почти пустой бокал и спросил:
– Еще хочешь?
Я кивнул, и Ларс неровной походкой отправился к барной стойке. Санта-Клаус теперь сел среди гостей студии, чтобы помогать складывать рифмы. Я посмотрел в окно на улицу Свеавэген. Там автомобили беззвучно прокладывали себе путь сквозь снегопад, и у меня появилось чувство уюта. Я сидел в тепле, у меня был собеседник. Меня собирались угостить пивом и рассказать мне историю.
Ларс вернулся с пивом для меня и с еще одним внушительным бокалом виски для себя. Я поблагодарил его и не произнес больше ни слова, пока он настраивался и искал нужные слова, чтобы начать.
– Я был счастлив, – заговорил он наконец. – У меня были любимые жена и сын. Я преподавал историю в университете, работа мне нравилась. Жизнь была настолько идеальной, насколько это было возможно. А потом все закончилось. В один момент закончилось.
– Что случилось?
– У меня умерла жена. Менингит. Всего пара недель. И всё. Как будто ничего не было. Как будто это было… нормально. Обыденно.
Ларс глотнул виски и, прежде чем продолжить, два раза сильно зажмурился, как будто пытался стереть непрошеную картинку, которая отпечаталась у него на сетчатке.
– Да,  это нормально. Да,  это случается. Но это же не значит, что ты это принимаешь. Я не принял. Я начал ненавидеть жизнь, которая со мной так обошлась. Все, что мы делали. Все это проклятая ничтожная бактерия смогла у нас забрать. Я испытывал ненависть.
– А Томас?
Ларс хотел сделать еще глоток, но опустил бокал.
– Ты его знаешь?
– Пару раз с ним разговаривал.
– Ну, тогда знаешь. Кем он стал. И это моя вина. Ему было 11 лет, когда умерла Марианна, а я начал ненавидеть жизнь. До этого мы были близки. Я его любил. Он был таким хорошим мальчиком. Начал интересоваться историей еще до школы. Читал Гримберга, когда ходил во второй класс. Мы вели длинные разговоры, он хотел все знать. Все. А потом все кончилось. Из-за меня. Потому что не было смысла.
Во время своего рассказа Ларс постепенно все ниже наклонялся над столом.
Он выпрямился, как будто вытаскивая себя из прошлого, и сказал:
– Он меня ненавидит. Он меня обворовывает. И это всего лишь восстановление справедливости. Я это заслужил. Я обманул его доверие. Как будто бы все, что было между нами, было понарошку и больше не имело ценности после того, как его мама умерла. Это мой большой грех, и я никогда от него не освобожусь. Уже поздно.
Сцена, в которой я участвовал, когда Томас сидел у меня на коленях, еще больше прояснилась. Я не хотел признаваться, что подсмотрел тогда секреты Ларса, поэтому просто спросил:
– А это там в ванне? В душевой?
Ларс сделал такой большой глоток, что его бокал опустел почти наполовину. Повернулся лицом к улице Свеавэген за окном и стал следить взглядом за сменяющимися там движениями. Я потихоньку отодвинул от него бокал на десяток сантиметров, чтобы он не попадал к нему в поле зрения и он не соблазнился выпить еще. Хотел, чтобы он еще немного посидел. Когда Ларс ответил, он по-прежнему смотрел в сторону окна, как будто держал речь, обращенную к прохожим.
– То, что там в душевой, позволяет мне притворяться. Что я могу освободиться. Что возможность есть. Что по-прежнему жива… любовь. Я на мгновение в это верю, потому что вижу это. Потому что мне это показывают.
Ларс оторвался от окна и потрогал пятно стеарина на столе. Пару раз открыл и закрыл рот, как будто был не уверен, как произнести следующие фразы.
– У меня было мгновение, – сказал Ларс. – Или минуты.  Томасу должно исполниться девять. Мы с Марианной стоим за дверью его спальни с тортом, свечами и подарками. Мы волнуемся, понравится ли Томасу большой рыцарский замок из лего. Целуемся. В глазах у Марианны отражаются свечи на торте. Открываем дверь к Томасу. Поем поздравление. Он выпрыгивает из постели, весь в ожидании. Старается не торопиться, открывая большую упаковку, хотя видно, что он хотел бы просто быстро разорвать  бумагу. Рыцарский замок приводит его в восторг. Он прижимает нас с Марианной к себе, и мы обнимаемся все втроем. Он приятно пахнет, как только что проснувшийся ребенок, и его распирает от счастья. Мы решаем, что будем строить замок вместе, все трое.
Пока Ларс говорил, не отрывая взгляда от пятна стеарина, у него по щекам потекли слезы, он беззвучно плакал. Смахнул слезы и сказал:
– Это были лучшие минуты моей жизни. Из-за этого я и решился. То, что там в ванне, позволяет мне возвращаться туда снова и снова. Я нахожусь там. Полностью. Я проживаю эти минуты. Каждый раз все глубже. Я почти там.
Внезапно Ларс поднял глаза и встретился со мной взглядом. В его глазах отражалось что-то вроде безумия, когда он посмотрел мне прямо в глаза и произнес более отчетливо:
– Я почти там.
Мы сидели и смотрели друг на друга, и я не знал, что сказать. Потом Ларс согнулся и поискал взглядом на столе бокал с виски. Нашел и выпил. Когда снова обратил внимание на меня, его взгляд уже был затуманен. Он спросил:
– А ты? Чего тебе не хватает?
Я был навеселе, когда вернулся домой после еще одного пива, за которое заплатил Ларс. Розовый куст сбросил много листьев. Чего мне не хватало?  Пока я собирал листья и выбрасывал их в корзину для бумаг, я думал, что, несмотря ни на что, нас с Ларсом мучит одно и то же. Нехватка, отсутствие в жизни чего-то фундаментального. Просто то, чего не хватало Ларсу, было намного более конкретным.
Я включил телевизор. Там все не унимались участники программы. Я посидел и с удивлением последил за их занятиями, как будто наблюдая за абсурдными обычаями чужого племени, пока их цветные бумажки не начали расплываться перед глазами. Я выключил телевизор, вытащил матрас и позволил потоку лавы в голове увлечь меня за собой по направлению к рождественскому вечеру, который я должен был праздновать со своей матерью.

* * *

Не вижу никакой причины описывать квартиру на улице Ибсенгатан в Блакеберге, где я вырос. Отчасти потому, что я уже говорил в книге «Впусти меня», а отчасти потому, что она не имеет отношения к этой истории.
Из-за того, как я описал свою жизнь до этого, может создаться впечатление, что я бессердечный и плохой сын, но три-четыре раза я бывал у матери, просто решил об этом не рассказывать: это никак не связано с описываемыми событиями, да и всего ведь не опишешь.
Мы, как могли, управились со своим одиноким праздником, посмотрели программу «Дональд Дак и его друзья», хотя ощущение пустоты не проходило. У меня на глаза привычно навернулись слезы, когда мыши помогали Золушке шить платье. Мы поужинали, и мама спросила, как у меня дела, а я сказал, что все хорошо. Что дела идут хорошо. Потом сидели у ее маленькой елки и обменивались подарками. Мама, как и положено, порадовалась дорогим домашним туфлям, которые я украл, а я получил толстый синий свитер, очень красивый, и пару шерстяных носков, которые мама связала сама. В семь часов мы обнялись, попрощались, и я поехал на метро обратно в центр.
Без четверти восемь я снова сидел у себя в кресле. Был рождественский вечер, и я чувствовал себя ужасно. Попытался поплакать, но это не принесло облегчения. Надел свитер и носки, и это немного помогло. По крайней мере, я почувствовал себя закутанным и в тепле.
В Рождество все имеет обыкновение обостряться. Подсчитывается сумма того, кто ты есть и чего добился в жизни. Того, что имеешь. Неслучайно это время самое урожайное на самоубийства – это бывает, когда в сумме выходит ноль или минус.
Я выглянул в окно и увидел, что в прачечной горит свет. Кто-то праздновал Рождество с лизуном. Повезло ему. Или не повезло. Несмотря на это, я так стремился туда, что мое физическое состояние напоминало абстинентный синдром. На сегодняшний момент у меня было только то, что находилось в ванной.
Черт! 
Я подпрыгнул на стуле. Я забыл отдать обратно ключ Эльсы, а ведь обещал вернуть, как только сделаю копию. Заходя в душевую, Эльса демонстрировала решительный настрой, и я так заволновался, что немедленно натянул ботинки, побежал наверх по пожарной лестнице к двери Эльсы, запыхавшись и сжимая в руке красную ленточку.
Через секунду после того, как позвонил в дверной звонок, я пожалел об этом, потому что услышал звенящие за дверью голоса. Хотел было сбежать, но дверь уже открыл мужчина средних лет с раскрасневшимися щеками. Я спрятал ключ за спиной, и меня обдала волна тепла из квартиры. Мужчина нахмурился, когда увидел меня.
– А? – сказал он. – Добрый вечер.
Я жестом показал, что не собираюсь входить:
– Нет, я просто… Я сосед, но я понимаю, что вы…
Мужчина отодвинулся в сторону, и я смог заглянуть в квартиру. То, что я увидел, казалось почти комичным. Пару дней назад Эльса точно предсказала, что будет именно так. Она сидела в кресле с прямой спиной, как на троне, и у ее ног сидели дети и возились с подарками. Я узнал Денниса, он тянул Эльсу за юбку и показывал ей что-то, что собрал из фрагментов лего. Судя по звукам, там были и другие люди, которых было не разглядеть. Настоящее семейное Рождество.
– У тебя какое-то конкретное дело? – спросил раскрасневшийся мужчина. Эльса подняла голову и увидела меня. Не могу сказать, что у нее во взгляде читалась мука, но в нем также не читалось умиротворение, которое подразумевает общение бабушки с внуками. У нее был почти безразличный взгляд. Вокруг нее что-то происходило, но она оставалась безучастна. Я кивнул Эльсе, и она кивнула в ответ. Ничего страшного.  Я извинился за то, что побеспокоил, и пошел назад вниз по лестнице. Дверь за мной закрылась, и голоса превратились в бормотание.
Насколько значительные запросы может предъявлять человек? Сцена, свидетелем которой я стал, смотря через дверь, казалась мечтой для множества людей. Она многократно воспроизводилась в рекламе, песнях и книгах. Именно этого не хватало тем, кто совал голову в петлю под известные рождественские песенки. Насколько значительные запросы может предъявлять человек?
Ответ в том, что только сам человек это знает. Если не существует Бога, который устанавливает границы и призывает нас к смирению, то мы вольны требовать чего угодно. Тогда снова встает вопрос: а есть ли Бог?
Я покачал головой в ответ самому себе, пока спускался вниз с ключом Эльсы в руках и пожарная лестница гремела от моих шагов.
Теологические изыскания мне не были свойственны, но меня все же можно было назвать агностиком. И с тех пор, как я мог рассуждать в этих терминах, у меня было ощущение, что существует что-то другое,  что-то, что находится за пределами и по ту сторону нашей обыденности…
Я остановился внизу у лестницы и посмотрел на дверь в прачечную. То, что находилось в ванной, как раз подходило под это описание. Можно ли было рассматривать лизуна как некое подобие Бога? Такое представление было далеко от детского представления о Боге как о бородатом дяденьке, но и в эту картинку я тоже никогда не верил. Может быть, Бог как раз и есть черная бесформенная масса, путь и неявная возможность.
Когда я стоял у двери в прачечную, тяга была почти непреодолима. Я знал, что расписание посещений прачечной должно соблюдаться беспрекословно, и было недопустимо ввалиться туда в чужое время. Жилы мои крутило и тянуло, и, возможно, я нарушил бы запрет, если бы не видел иного выхода. Суррогатного, но все же достаточного, чтобы помешать совершить что-то, о чем бы я пожалел.

* * *

По всему городу были развешаны рождественские украшения и цветные фонарики, но Брункебергский туннель встречал меня своей обычной тишиной и темнотой. На полу туннеля была слякоть из-за налетевшего снега, который таял при относительно высокой температуре внутри, со стен капала сконденсировавшаяся вода и под ногами чавкало, когда я приближался к той точке, где стоял и играл бард и где я сидел со скинхедом на коленях. Здесь стена была такая же шероховатая и плотная, как и на всем протяжении туннеля.
Ладони намокли, когда я приложил их к камню и опустил голову. Я закрыл глаза и отогнал все мысли, позволяя сознанию погрузиться в темноту.
Первым, что выступило на меня из пустоты в этот раз, была не картинка, а звук. Мои воображаемые барабанные перепонки, которые находились где-то за пределами физического пространства, начали вибрировать от крика.
Нет, больше чем крика. Воя. Какой-то человек выл от боли. Я продвинулся дальше, пытаясь точнее настроить рецепторы, чтобы увидеть, что происходит.
Не знаю, было ли это из-за слабости мысли того, кто испускал сигналы, из-за движений в породе гряды или чего-то еще, но картинка получалась размытой, с неясными контурами, как фотография, которую проявили с помощью слишком сильно разбавленного проявителя.
Это был человек, бегущий человек, насколько я мог видеть. Тело его распадалось, кожа была покрыта пузырями и бороздами, как у получившего тяжелый ожог. Мои внутренние ноздри уловили запах серы. На бегу обгоревший человек выл от боли. Кроме этого, не было ничего. Казалось, человек движется сквозь пустоту.
Я изо всех сил сосредоточился, но единственное, что удалось в результате уловить, было то, что человек бежал по траве. По коротко стриженной траве без каких-либо отличительных примет. Он бежал по лугу, больше ничего не было видно. Я попытался разобрать черты лица, но лицо у него тоже обгорело, и увидеть что-то было сложно.
Картинку втянуло обратно, и гора вокруг меня сомкнулась. В следующее мгновение я снова стоял в Брункебергском туннеле, под ногами была слякоть, а передо мной – стена. Если прямо сейчас кто-то был в душевой и проживал свои мечты изнутри, как эти мечты могли принять вид обгоревшего человека, воющего от боли? Была ли это фантазия о мести, фантазия о том, чего мечтающий желал другому? Нет, мечтающий и жертва были одним и тем же лицом.
Раздались хлюпающие шаги, и я посмотрел в их направлении. Ко мне приближалась женщина. Ей было за пятьдесят, и жизнь обошлась с ней сурово. У женщины были темные круги под уставшими глазами и спутанные волосы с седыми прядями. На ней были надеты короткая юбка и дырявые колготки, а верхнюю часть тела она кутала в тощий искусственный мех. Приближаясь, смотрела не на меня, а в другой конец туннеля, как будто там ей мерещилась надежда, в которую она на самом деле не верила. Когда проходила мимо меня, я сказал:
– Подожди.
Женщина остановилась, медленно обернулась и посмотрела на меня, как будто у нее был выбор: или поспать хотя бы часок, или потратить это время на общение со мной. Она покачала головой и сказала:
– Нет, один хрен, сейчас свободна. Только тогда максимум один раз по-быстрому.
– Нет, я не про это. Я просто… можешь сделать мне одолжение?
У женщины на лице отразилось: «Что, я раньше такого не слышала?»,  и она сказала:
– Таким не занимаюсь. Бесплатно не бывает. Ничего.
Поскольку я все равно был практически банкротом и это не имело никакого значения, я порылся в бумажнике и вытащил банкноту в пятьдесят крон. Она фыркнула, прежде чем бросить что-то уничижительное, но я ее опередил:
– Я просто хочу, чтобы ты встала здесь, приложила руку к стене и закрыла глаза.
Глаза женщины сузились.
– Что это еще за извращение?
Я держал обе руки в воздухе, зажимая банкноту между указательным и средним пальцами правой руки, и начал отходить от нее назад, указывая левой рукой на стену:
– Там. Встань там. И закрой глаза. Расскажи, если что-то почувствуешь.
Женщина сделала пару шагов по направлению к нужному месту и с подозрением посмотрела на меня. Я отошел еще на несколько шагов назад, пока расстояние между нами не увеличилось до пяти метров. Когда женщина встала у стены, она пожала плечами так безразлично, что у меня кольнуло сердце.
– Ну?
У нее был мутный взгляд. Возможно, она была под воздействием каких-нибудь веществ и уже забыла, что я сказал. Поэтому я повторил:
– Прижми ладонь к стене. И закрой глаза.
– Зачем?
– Я просто хочу знать, почувствуешь ли ты что-нибудь?
Женщина усмехнулась и обнажила ряд желтых зубов.
– Давно это было, парень.
Она тяжело прислонилась к стене и бросила на меня последний взгляд, прежде чем закрыть глаза. Побежали секунды, и я задержал дыхание. Когда в ее позе что-то изменилось, как будто она увидела, что приближается какая-то опасность, у меня сжались легкие.
Внезапно она отпрянула от стены с неожиданной быстротой, как будто это стена ее оттолкнула.
Женщина стояла и смотрела на меня, хватая ртом воздух, а я так и застыл с поднятыми руками. Опустил руки, протянул ей пятьдесят крон и спросил:
– Что ты такое увидела?..
Я еще не успел договорить, как она развернулась и побежала от меня в направлении улицы Биргер-Ярлсгатан. Ее качало на высоких каблуках, и через несколько метров она навзничь упала в грязь. Я пошел к ней, чтобы помочь подняться, но прежде, чем успел подойти, она вытащила из кармана нож и направила его на меня.
– Пошел к черту! – закричала она. – Я тебя зарежу, понял?
Я остановился и снова поднял руки. Пока женщина поднималась, спросил ее как можно спокойнее:
– Просто скажи мне: что ты видела?
Женщина попятилась и стала махать ножом перед собой, как будто сражалась с привидением.
– У меня есть связи, чтоб ты знал! Так что смотри у меня!
Когда женщина отошла от меня на десяток метров, она развернулась и снова бросилась бежать. Пару раз оборачивалась через плечо. Я не двигался с места. На самом деле это не имело большого значения. Я получил ответ, которого искал. Она увидела, она почувствовала. И все равно я хотел знать, что именно. 

* * *

Я вернулся домой и опустился на стул. Рождество. Сегодня Рождество.  В душевой был кто-то, кто добровольно посвятил праздничный вечер тому, чтобы с ожогами и в мучениях бежать через луг.
Я расслабился, отпустил привычные понятия о правильном и неправильном, о добре и зле, и понял. When in trouble, when in doubt, run in circles, scream and shout.  Я и сам был таким.
Если бы обстоятельства изменились, то моя тоска по лугу могла бы выглядеть именно так. Гореть и бежать, бежать и кричать, чтобы заглушить что-то другое или избежать его. Вместо ужаса я почувствовал спонтанную нежность к человеку, чей внутренний мир был так похож на мой. На каком-то уровне все мы хотим пасть или сгореть. Я достал бумажку с телефоном Томаса и посмотрел на нее.
Срок предложения скоро истекал.
Может быть, это можно объяснить происшествием в туннеле, но мои понятия о морали ослабли, и возникло стремление выбраться, прекратить быть таким, каким я сам себе казался. Я набрал номер. Томас ответил на пятом гудке, и я услышал, что он пьян. На заднем плане звучала музыка, но не было слышно голосов.
– Але?
Я хотел повесить трубку, по большей части из-за того, что Томас так грустно проводит Рождество, но замялся на пару секунд, и за это время Томас успел спросить: «Это Йон?», и я признался, что это я.
– О'кей, – сказал Томас. – Супер. Так ты в деле?
Я представил себе картину, которую нарисовал мне Ларс. Этот самый Томас в кроватке, обнимает папу и маму, получив в подарок долгожданный замок из лего.
– Да, – сказал я. – Я в деле. При условии, что…
Томас перебил меня:
– …никто не пострадает, и так далее. Можешь не волноваться, такое не планируется.
– Что за дом тогда?
– Дом на Лидингё. Хозяева уехали на Рождество, и все такое.
– Откуда ты знаешь, что они уехали?
Длинный пьяный вздох.
– Папашины приятели. Знаю их. Знаю, где у них вещички.
– А что, если это месть?
– О чем ты говоришь? Откуда ты такое взял?
– Ниоткуда. Подумалось просто.
– Плюнь на это. Я к тебе приду завтра в шесть часов.
Не успел я повесить трубку, как уже пожалел о том, что сделал, и проклял себя за свое импульсивное поведение. Натянул свитер, подаренный мамой, на колени и подогнул под себя ноги, так что сидел в кресле, как будто свернувшись в клубок. Этого бы не случилось, если бы владельцы магазинов были чуточку щедрее. Это их вина, черт их побери.
Я хотел бежать, выть, гореть. Вместо этого я апатично сидел на кресле, уставившись на умирающий розовый куст, и представлял себе, как сани Санта-Клауса сбивает крылатая ракета. Все упаковки с подарками для детей превращаются в пепел, кишки оленей сыплются на покрытую снегом землю, а Санта-Клаус повисает, проткнутый шпилем городской ратуши.
На следующий день в двенадцать часов у меня было забронировано время в душевой. Если бы я не ждал этого, то опять бы сломался. Восемь-девять раз прослушал «Somebody», сидя около проигрывателя и машинально поднимая и опуская иглу. Попробовал послушать «Blasphemous rumours», но уже первые пропетые с придыханием ноты нагнали такую тоску, что я вместо этого послушал «Somebody» еще несколько раз.

Было ровно двенадцать, когда я потянул на себя дверь прачечной и обнаружил, что обе машины работают. Бронирование времени на стирку не совпадало с бронированием внутреннего помещения. Новый ключ немного заедало, но дверь открылась. Я вошел внутрь, зажег свет и закрыл за собой дверь.
В гладкой поверхности содержимого ванны было что-то гипнотическое. Я придвинул нож и полотенце и сел на табуретку, поставив локти на колени. Не отрываясь смотрел на черную массу.
Когда я немного посидел так, во мне еще больше укрепилась уверенность, что под зеркальной поверхностью что-то шевелится. Каким-то невероятным образом, который никак не соотносился со здравым смыслом, я также понял, что это нечто гораздо больше ванны. Голубой кит, который плавает в раковине. Легко написать это словами, но представить себе это сложно, и я почувствовал головокружение, когда нарушилась трехмерность пространства. Как будто ванна была не физическим объектом, занимающим часть пространства, а просто отверстием.
Мою правую руку по-прежнему саднило, поэтому я неловко порезал себе левую. Порез получился глубже, чем я планировал, и кровь быстро заструилась в ванну. Не раздумывая больше, я погрузил руку в черноту и закрыл глаза.
Когда примерно через час вернулся домой, довольно долго простоял посреди комнаты, пытаясь вернуться к тому, что называют реальностью. Моя кожа была пористой пограничной поверхностью, и фрагменты меня парили в другом мире, бесконечно далеком и абсолютно близком. Я разделся, взял пластмассовый кувшин и пошел в туалет, где облил себя холодной водой, не обращая внимания на то, что разливаю воду по полу. Когда насухо вытерся махровым полотенцем и постепенно начал занимать свое место в реальности, сел за письменный стол и открыл блокнот «Другое место». 

* * *

Может быть, из-за того, что крови вытекло больше, в этот раз мое тело изменилось. Кожа испускает красный дым. Из кончиков пальцев торчат крючки. Я монстр, бесполое существо со способностью к перевоплощению. Волшебство перешло на физический план. Я представляю себе, что мои руки удлиняются – и вот они выстреливают из туловища как щупальца; крючки рассекают воздух. Ощущения сладостны Это мое истинное тело, а не тот мешок с внутренностями, который я волочу через будни. Это я. 
И место изменилось, или это я нахожусь в другой части пространства. На горизонте от неба до земли стоит стена тьмы Тени моих соседей на месте, но их головы находятся на одном уровне с тьмой и перемещаются вместе с ней. 
Поменявшийся цвет травы в десяти метрах от меня привлекает мое внимание. Я направляю свою силу туда, поднимаю предмет, который там лежит и притягиваю его к себе, оставляя парить в метре от глаз. 
Если я и испытывал некоторые сомнения по поводу того, что это то же самое место, куда я попал в двенадцать лет, то теперь они пропали В воздухе передо мной висит Ребус, игрушечная собачка. Он нисколько не изменился с того времени Он ждал меня семь лет. 
В обычном мире я, возможно, почувствовал бы ностальгию, но здесь я монстр, и я не знаю ничего, кроме ярости Ребус напоминает мне о моей слабости. Я выбрасываю щупальце, чтобы разорвать игрушку на части Крючки впиваются в тело Ребуса, но шок от его крика заставляет меня его отпустить. 
Это не визг собаки – это крик ребенка Того самого ребенка он кричал так, когда у него ломалась нога. 
Ребус лежит на траве и пристально смотрит на меня черными глазами. 
Я отворачиваюсь от него, улетаю над лугом, вдыхаю красный дым из своей кожи, живу в своем теле и успеваю полноценно насладиться, пока мне не приходит время возвращаться. 

* * *

Это может показаться странным, что я без колебаний принял ту форму бытия, которой меня наделил луг. Но ты, читатель, не являешься мной и не знаешь меня. Ты не знаешь, что за образы я вынашиваю. То, что я позднее назвал своим «телом с луга», соответствовало недостижимому образу моего «я», о существовании которого я даже не догадывался. Позже я превратил разные аспекты этого образа в персонажей своих рассказов. Эли, Тереса, Рыбак, Симон. Расширения и отражения того тела, в котором я жил, когда был на лугу. Луг показал мне, кто я на самом деле.
«Познай самого себя»  – эхом несется через эпохи от античной Греции до Фрейда и далее как боевой клич человека мыслящего. Это так же недостижимо, как девиз «Слушай свое сердце».  Сердце – это мышца, которая работает как насос. Оно ничего не говорит. Прислушиваться к его советам можно только метафорически.
То же самое с самопознанием. Как сердце не может говорить, так и человек не может познать себя. В лучшем случае вы можете сказать, что у вас есть определенные дарования или таланты, некоторые слабости и странности. Это не означает, что человек себя знает или знает, кем он является. Его знания хватает не больше чем на составление объявления о знакомстве. Кроме того, люди имеют обыкновение врать, даже самим себе.
Но вернемся к лугу.
Удовольствие оттого, что можешь находиться внутри тела и в таком состоянии, которое воспринимается как абсолютно истинное,  невозможно описать. Возможность совершить трансцендентный переход вовнутрь и на самом деле стать самим собой, неважно, в каком обличье, была той формой бытия и тем наслаждением, которые я вряд ли когда-то считал достижимыми, и это счастье было намного больше, чем что-либо, что я вообще когда-либо называл счастьем.

* * *

Несмотря на вышесказанное, меня кое-что беспокоило: голос ребенка. Он раздавался из какого-то другого места, не оттуда, где разворачивалось основное действие. Так бывает в кинотеатре, когда кто-то в зале заговорит и разрушит иллюзию, создаваемую на экране. То же помещение, но другая реальность. Этого мне не хотелось.
Ключ Эльсы лежал передо мной на столе. Я засунул его в карман и пошел наконец вернуть и, возможно, получить ответы на некоторые вопросы.
Эльса выглядела изможденной, когда открыла дверь. Сказала только: «А, это ты». Затем скрылась в квартире, не проследив, пошел ли я за ней. Однородный запах прихожей теперь был разбавлен ароматом имбирного печенья, глёгга, стеариновых свечей и духов.
В мой первый визит Эльса восседала с прямой спиной, как королева, а теперь она сильно скрючилась в кресле, как будто хотела просочиться через обивку. Я положил ключ на стеклянный столик и спросил, что с ней.
– Рождество, – сказала она. – Вот что со мной.
– Было хлопотно?
– Это слово и сотой доли правды не отражает.
– А выглядело мило.
Эльса бросила на меня такой взгляд, как будто я описал сцену пытки словом «приятно», и я знал, что она имела в виду. Если человек начал общаться с правдой, то лгать становится сложно, а Рождество, кроме всего прочего, это ведь еще и праздник лжи номер один.
– Там есть ребенок, – сказал я. – В другом месте.
– Ты так это называешь? Другое место? 
– Да. А вы как его называете?
– Никак. Но я думаю о нем как об убежище. 
– О'кей. Там есть ребенок. Вы что-нибудь об этом знаете?
Вздохнув от напряжения, Эльса поднялась с кресла и подошла к эркерному окну. Снаружи брезент закрывал вид на улицу Туннельгатан. Она указала в направлении улицы Свеавэген.
– Я стояла здесь, – начала она. – Однажды ночью где-то год назад. Не могла заснуть. Лежала и тревожилась о своих детях, – она фыркнула и сделала такую гримасу, как будто говорила о каком-то прошлом прегрешении. – Было, должно быть, полвторого, когда сюда на улицу Лунтмакаргатан въехал… экипаж и остановился около туннеля.
– Экипаж?
– Я не знаю, какое еще слово подобрать. Это был серебристый «фольксваген». «Жук». И к нему был прицеплен трейлер, тоже серебристый. «Яйцо», знаешь такой?
Я кивнул. Когда я был маленьким, у меня были игрушечные машинки и трейлеры. Один из них был в форме яйца, в пятидесятые годы такие были популярны.
– Он был точно такой, – сказала Эльса. – Остановился здесь, у входа в туннель. Дверца автомобиля открылась, и из него вылез человек. Он был слишком высоким для такого маленького автомобиля, наверное, два метра ростом. Посмотрел по сторонам, но я понимала, что он не может меня видеть, потому что я стояла в темноте.
Я сидел, затаив дыхание, и на моем лице что-то отразилось, потому что Эльса спросила:
– Что с тобой?
– Ничего. Продолжайте.
Эльса изучающе посмотрела на меня, а потом встала в то же положение, как стояла год назад. Может быть, это помогало ей вспоминать.
– Мужчина открыл дверь трейлера и вошел в него. Мое окно было приоткрыто, так что я услышала, как внутри в темноте играет музыка.
У меня из желудка поднялась холодная рука и поскребла ногтями в горле, когда она рассказала, что узнала мелодию Яна Спарринга и песню «Небеса всегда со мною». Я не стал поправлять, и она продолжила:
– Через мгновение он вернулся со свертком в руках, а потом быстро пошел к туннелю и там пропал из моего поля зрения. Через полминуты или около того он вернулся назад без свертка, сел в автомобиль и уехал. Я вышла на улицу, посмотрела, но там ничего не было. Он наверняка оставил свой груз в туннеле.
Горло саднило от того, что его царапали ногтями, но я смог прохрипеть:
– Туннель не закрывают на ночь?
– Может, у него был ключ. Что у тебя с голосом? Ты что-нибудь об этом знаешь?
– Может быть. А этот сверток… Что в нем было?
Эльса снова упала в кресло и сжала переносицу большим и указательным пальцами, состроив гримасу.
– Я никуда не звонила, – сказала она. – Я об этом не рассказывала. Не хотела в это вмешиваться.
– Что было в свертке? Это был ребенок?
– Не знаю. Но если ребенок, то не маленький. Но что-то было в том, как он нес этот сверток… Мне следовало заявить в полицию. Я знаю. Когда утром открыли туннель, я пошла и поискала, но все, что там нашлось, это пара тряпок.
– А где?
Эльса нахмурила брови.
– В туннеле. Так что…
– Я имею в виду, где именно  в туннеле?
– Наверное, метрах в двадцати от входа. А что?
Я не хотел рассказывать об обстоятельствах, которые были мне известны, и о том, какую роль во всем этом сыграл я сам, ушел от вопросов Эльсы и откланялся, сославшись на занятость, пожелал ей задним числом счастливого Рождества и заторопился домой к своему блокноту.

* * *

Это наверняка был ребенок. 
Год назад ребенок, которому тогда было одиннадцать лет, был оставлен в туннеле полицейским. Был ли ребенок мертв или жив? 
Ребенка оставили там, где играл бард и где я сам общался со скалой. Было ли в этом месте что-то особенное раньше, или оно преобразилось, когда туда попал ребенок? 
Семь лет назад ребенок сказал, что он, возможно, создал другое место. Чернота напоминает о том, что находится в душевой, а то, что находится в душевой, ведет в другое место. 
В чем связь? Ребенок из скалы или скала из ребенка? Боже правый. 
А я сам? 
Если это действительно был ребенок, то наши пути теперь пересеклись дважды. Случайность ли это? «X», клеймо. 
Я не понимаю. 
А экипаж? Автомобиль, трейлер и «Со мною всегда небеса». Песня, которую мурлыкал ребенок и играл бард. 
Я должен. 

* * *

Я отложил ручку и сидел, смотря на последние два слова, поглаживая крест, впечатанный в правую руку. Что я должен?
Если раньше я был отстранен от всего и от всех, то теперь я чувствовал себя перекрестком или местом встречи людей, событий и экипажей.  Железнодорожной сортировочной станцией, где из абстрактных вагонов выгружали непонятные грузы и загружали в них новые, чтобы куда-то везти. Отколе и до каких краев? Что я об этом знал? Я был просто местом, где это происходило.
Может быть, я преувеличивал свою роль во всем этом, что для меня было обычным делом. Может быть, я просто случайно оказался в Блакеберге и на улице Лунтмакаргатан, в двух местах, где разворачивалась жуткая история с ребенком. Точнее говоря, меня даже не было на улице Лунтмакаргатан, когда это произошло. Я поселился здесь позднее. Когда давление начало расти.
Я вспомнил, что чувствовал, когда увидел свой флигель в первый раз. Несмотря на тесноту и затхлую атмосферу, лотерейные билеты и запах табака, во мне что-то щелкнуло. Мне нужно быть здесь.  Память подкинула ассоциации с чем-то, что я написал раньше, и я пролистал страницы блокнота назад.
Может статься, что важнейшие решения в нашей жизни мы принимаем без участия рассудка. Есть основания так полагать. Можно ли в этом случае говорить о чем-то, что напоминает понятие  судьба? Вполне вероятно. 
Сформулировано было прекрасно, и я чувствовал себя Кроликом из «Винни Пуха».
Кроликом, которого Винни Пух хвалил за его интеллект и невероятный мозг. Очень может быть, именно эти прекрасные свойства и привели к тому, что Кролик никогда ничего не понимал.
Я так много знал, но ничего не понимал.

* * *

Без четверти шесть в дверь постучали, и я подскочил на своем кресле, в котором сидел в полудреме. Дьявол!  На несколько секунд я растерялся. Я знал, кто стучит и в чем дело, но не знал, как меня угораздило в это ввязаться. Заглянул внутрь себя и обнаружил, что решение уже принято, с участием или без участия рассудка, так что я пошел и открыл дверь.
– Красивый свитер, – сказал Томас и вошел, не дожидаясь приглашения.
На мне по-прежнему был синий свитер, который подарила мама, но именно об этом я не хотел говорить Томасу. У него был черный рюкзак. Он был одет в черные джинсы и куртку, в карманы которой засунул руки, когда ходил по моей комнате со словами:
– Ага, вот ты где прячешься, как жиденок. Ты хотел в этой одежде пойти, что ли?
– Я к такому не привык. А ты?
– Делал ли я это раньше, ты это хочешь спросить?
– Да.
– Думаешь, что если да, то я тебе расскажу?
– Думал, ты сказал, что знаешь меня.
– Да. Точно. Надень что-нибудь темное.
Что-то во мне опустилось, когда я рылся в шкафу и искал темно-синее пальто, которое я перестал носить, потому что оно было мне мало и износилось. Меня расстроил скинхед, утверждающий, что я произвел впечатление ненадежного человека, – что говорит обо мне этот факт? Возможно, он ко всему прочему был прав. Я даже сам себе не доверял.
Томас ухмыльнулся, когда я надел пальто.
– Выглядишь как опустившийся интернатовец.
– Спасибо.
– Пожалуйста.
Томас дал мне какой-то пластмассовый предмет размером с коробку для кассеты с картинкой Дональда Дака. Только когда я заметил антенну с одной стороны, я понял, что это переносная рация. Томас показал такую же, только с картинкой Микки-Мауса, и сказал:
– Для связи.
– Эти,  что ли, для связи?
– Да. А у тебя есть получше предложение?
– Ну, мне просто…
– …захотелось, чтобы у меня была рация, как у коммандос, чтобы каждая собака знала, для чего она?
– Они хоть работают?
Томас отошел назад к столу, нажал на кнопку сбоку и сказал в микрофон:
– Жиденок, я нацик, прием.
Через клюв Дональда Дака я услышал его голос; звучал он глухо, но слова я различал. Я нажал на кнопку в своей рации и не придумал ничего лучше, чем ответить:
– Микки, я Дональд. Конец связи.

* * *

Мы сели в метро и поехали по направлению к станции Рупстен, где пересели на легкорельс на острове Лидингё. Во время поездки мы едва перекинулись парой фраз. Я понимал, как на нас смотрят люди, и было интересно, что они думают обо мне. Начинающий скин, ошивается рядом, тайный нацик? Когда нам нужно было выходить на темной безлюдной станции Коттла, я почувствовал облегчение.
Я сам удивлялся, насколько я спокоен и насколько меня не беспокоит совесть теперь, когда все уже началось. Как будто я просто катился по дорожке, следовал той траектории, которая мне была задана, и поэтому шел с Томасом по улице Коттлавэген и потом по улице Пильвэген.
Двухэтажный дом освещала только рождественская елка во дворе. Дом стоял на возвышении – это должно было дать мне хороший обзор, чтобы быть на стрёме. Мы пролезли через дыру в изгороди с обратной стороны дома, о существовании которой Томас явно знал раньше.
Пока я стоял на стрёме, Томас ломал замок в двери на террасу молотком и стальной линейкой, пока замок не поддался и дверь не открылась. Томас кивнул мне и исчез в недрах дома. Я вытащил свою утиную рацию и проверил, что она включена.
На улице не было никакого движения, кроме движения снежинок, похожих на муку, которые поблескивали в свете фонарей и припудривали немногочисленные припаркованные автомобили. «Ауди», БМВ. Через некоторое время я устал и обошел вокруг дома, прячась в тени. Томас не боялся оставлять следы, и поэтому я тоже не боялся.
Я пригнулся, чтобы подойти к рождественской елке так, чтобы меня было не видно через ограду. Елка была заботливо, если не сказать любовно, украшена большим количеством дорогих шаров, дождиков и сотнями огоньков в гирляндах. Это была самая красивая елка, которую я когда-либо видел. Она была совершенно не похожа на те дешевые палки, которые у нас с мамой обычно стояли в Блакеберге. Самое прекрасное было то, что она не стояла на подставке, а на самом деле росла там. Елка была великолепна в своем одиночестве.
Снова пригнувшись, я вернулся к дому и пошел вокруг него, пока не дошел до гаража. Снаружи был маленький сарайчик. Я открыл дверь и обнаружил, что это сарай для садовых принадлежностей. Газонокосилка, триммер для изгороди и лопаты, едва различимые в темноте. Я порылся в сарае, пока не нашел пилу, с которой вернулся к елке. Пила затупилась, и потребовалось добрых пять минут, чтобы подпилить елку у корня, так что осталось только пара миллиметров нетронутого ствола. Когда я разогнулся, рядом стоял Томас.
– Что это за хренью ты занимаешься?
Я показал на елку:
– Стоит слегка коснуться, и она упадет. Она спилена.
– О'кей. Вопрос все тот же. Что это за хренью ты занимаешься?
– Не знаю. Показалось, что так надо. – Я еще не успел ничего сделать, как у меня вырвалось: – Я монстр.
Взгляд Томаса скользнул от меня к елке и обратно ко мне. Он медленно покачал головой:
– Ты понимаешь, что на тебя нельзя положиться?
– Очень хорошо понимаю. Как все прошло?
– Как и было задумано.
Прежде чем покинуть дом, я повесил пилу обратно в сарай.
Хотя я и не хотел говорить об этом Томасу, я прекрасно знал, почему это сделал. Я ничего не чувствовал, когда стоял снаружи дома под легким снежком. Ничего. Хотя я и пересек четкую границу и попал в настоящую уголовную историю, став подельником в краже со взломом, у меня нигде не защемило, я не чувствовал ни стыда, ни страха. Стоял вечером на придомовом участке и смотрел на идиллический снегопад на фоне красивых домов.
До этого я представлял себе, что удовлетворение каких-то мрачных позывов сможет вызвать к жизни и взрастить монстра. Когда этого не произошло, пришлось сделать еще один шаг. И это как-то сработало. Спилить елку, которую можно вырастить только за много лет, было немотивированным злым поступком. Я знал, что хозяева дома очень расстроятся и почувствуют, как их унизили. Каждое движение пилой причиняло мне боль, но одновременно оно было необходимо,  и к этому я и стремился. Когда закончил, чувствовал себя ужасно, и это, в свою очередь, приносило облегчение.
Пока мы ждали легкорельса, Томас открыл рюкзак и достал кусок белой ткани. Когда он развернул его на груди, оказалось, что это футболка.
– Нашел в комнате у пацана. Куча вещей с эмблемой Умеренной молодежной лиги, брошюры и всякое барахло. И футболка тоже.
Я где-то читал про такие футболки, но никогда их не видел. Охотники за Пальме.  Перефразированный девиз охотников за привидениями с эмблемой, где внутри красного знака «стоп» вместо привидения был нарисован Пальме с длинным носом и злобным лицом.
– Жуть, – сказал я.
– А то. – Томас встряхнул футболку, так что нос Пальме заколыхался. – Они превратили его в карикатуру на еврея. Идею у нас украли. Ненавижу этих молодых консерваторов. Хочешь футболку?
Я не успел ответить, а Томас уже бросил мне футболку. Пока я запихивал ее в карман пальто, Томас открыл боковой карман рюкзака и вытащил пачку сотенных купюр.
Он отсчитал пятнадцать штук и отдал мне.
– У них была наличка. Остальное потом.
Приближался поезд, и на перроне не было видно никого, кроме нас, поэтому я сложил пачку и положил ее во внутренний карман. Я не мог понять, чем это заслужил.
– Почему ты позвал меня? – спросил я, когда подъехал поезд. Томас пожал плечами:
– Как ты там сказал? Показалось, что так надо.  Хотя с елкой тебе не надо было заводиться. Но вообще-то не знаю. Этим чертям не помешают некоторые неприятности.
Двери вагона открылись, и мы зашли внутрь. Пока ехали до станции Рупстен, хотел задать кое-какие вопросы – а их у меня накопилось много, но мешал неприступный вид Томаса, с которым он сидел и смотрел через окно на легкий снегопад. Мы проехали через мост Лидингёбрун, и я вспомнил свой день рождения, как мы с Софией точно так же сидели в вагоне. Поезд, мост, снегопад. Казалось, что прошло очень много времени.
Томас вышел на остановке T-сентрален, и я составил ему компанию, чтобы пройти последнюю часть пути пешком. Когда мы вышли на площадь Сергельс-торг, снегопад усилился, и, когда мы поднимались по широкой лестнице к улице Дроттнинггатан, вокруг летали хлопья снега. Без церемоний Томас поднял руку в знак прощания, повернулся ко мне спиной и пошел по направлению к Старому городу.
Он как будто обрубил концы, но а чего я ожидал? Объятий и заверений в вечной дружбе? Я засунул руки в карманы пальто и пошел было в противоположном направлении, но тут пальцы нащупали что-то в кармане. Рацию. Я достал ее и посмотрел на радостную морду Дональда Дака, припорошенную снегом. Потом нажал на кнопку и сказал:
– Томас?
Через несколько секунд прозвучало:
– Что?
– У меня рация.
– Не может быть.
Я скорчил гримасу. Никогда еще не встречал человека, которому так легко удавалось заставить меня чувствовать себя идиотом, но несмотря на это – или как раз благодаря этому – я спросил:
– Может, пива выпьем? Отметим?
Томас ответил что-то, что я не смог разобрать, поэтому я остался стоять, где стоял. Через мгновение передо мной материализовался его мрачный образ на фоне падающего снега. Я отдал ему рацию, он засунул ее в карман и спросил:
– Где?

* * *

Мы выбрали «Монте-Карло». Пока я покупал пиво в баре, Томас сел за тот же столик, где я сидел с Ларсом пару вечеров назад. Когда я поставил бокалы на стол и увидел Томаса под тем же углом и при том же освещении, то заметил, как они похожи. Тот же изгиб губ, та же форма подбородка и такой же переход переносицы ко лбу.
– Я позавчера сидел тут с твоим папой.
– Вот как.
– Он рассказывал разное.
Томас выпил глоток и с усилием вытер рот.
– С ним это бывает.
Он больше ничего не говорил, и мы молча сидели друг напротив друга и смотрели на снегопад. Я успел выпить половину своего пива, когда Томас произнес:
– Он был моим лучшим другом. Этот парень из молодых консерваторов. Когда я был маленький. Магнус. Я бы сейчас тоже мог ходить в такой футболке.
– Не понимаю.
– А тебе это надо? Ты же сказал, что ты монстр. А таким не нужно понимать. Ничего. В этом преимущество.
Краем глаза я заметил что-то большое и темное справа от себя. Огромный мужик славянской внешности в костюме подошел к нашему столу с торца и ткнул пальцем в Томаса.
– Эй, – сказал он. – Пошел отсюда. Таким, как ты, здесь не место.
Томас заморгал, как будто внезапно почувствовал сильную усталость. Он успел только проговорить: «Я мог бы то же самое сказать…», но мужик схватил его и выволок из-за стола. Казалось, что мужик хочет ударить Томаса по голове, но вместо этого он ограничился тем, что потащил его к выходу, то волоча по полу, то неся на руках. Я взял куртку Томаса, свое пальто и рюкзак и пошел за ними. Рюкзак был тяжелым, и внутри гремел металл.
Я подошел к выходу как раз вовремя, чтобы увидеть, как мужик грубо поставил Томаса на ноги, развернул и дал ему пинка под зад, так что он головой вперед вылетел на улицу и упал лицом в снег. Изнутри заведения послышались отдельные смешки и аплодисменты. Мужик сделал угрожающий жест в мою сторону и вернулся к своей компании.
– Как ты?
Томас встал на ноги, отряхивая снег со свитера.
– Этот парень не жилец, – сказал он и взял куртку, которую я ему протянул. Он произнес это без уверенности в голосе, как бессильное заклинание.
Томас надел на плечи рюкзак, и мы пошли по улице Кунгсгатан. В этот праздничный вечер на улицах было довольно мало народа и ветер раскачивал гирлянды с огоньками, из-за чего нам в лицо летел снег. Когда мы проходили кафе «Мон Шери», Томас спросил:
– Что сказал отец?
Нельзя было рассказать, что сказал Ларс, не упоминая того, что было в душевой, а я не чувствовал себя вправе это раскрывать. Я и не хотел, чтобы Томас знал, поэтому сказал только:
– Что он по тебе скучает.
Томас фыркнул и покачал головой. Мы шли по площади Стуреплан и прошли под известной конструкцией в виде гриба. Несколько человек предпочли отойти в сторону, когда увидели приближающегося Томаса, который широко шагал с убийственно мрачным взглядом. Когда мы прошли сотню метров по улице Биргер-Ярлсгатан, Томас остановился перед большим окном ресторана «Риш» и стал смотреть на яппи, которые веселились и наслаждались трапезой под хрустальными люстрами.
Он стоял в нескольких сантиметрах от окна, и примерно через минуту настроение в зале за стеклом изменилось. Посетители начали поглядывать на Томаса, их движения стали сдержаннее, мимика – беднее, и вместо того, чтобы смотреть в зал и общаться, они все больше утыкались в свои тарелки. Как будто бы там стоял ангел-истребитель и приглядывался к ним, поэтому они старались не привлекать внимания. Шум и разговоры иссякли, и праздничное настроение было испорчено. Томас натянуто улыбнулся и отошел от окна.
Мы молча шли по направлению к парку Кунгстрэдгорден. Когда пересекли улицу Хамнгатан, Томас остановился, расправил свои подвернутые джинсы и надел шапку, так что теперь ничем не отличался от остальных. Вряд ли какие-то группировки, которые собирались в парке летом, могли тусоваться там в снежный и холодный рождественский день, но лучше было перестраховаться, потому что одинокий скинхед мог стать лакомой добычей.
В парке никого не было, и хруст наших шагов распространялся далеко, пока мы проходили за мерзшие фонтаны и вязы, которые ветер заставлял сбрасывать снег, как только он попадал на их голые ветки. Я начал понимать, куда мы направляемся.
С руками в карманах Томас остановился и посмотрел вверх на статую Карла Двенадцатого, позеленевшая бронза которой слабо поблескивала в свете уличного фонаря. Каждый год с этого места отправлялось шествие скинхедов и национал-социалистов. Может быть, Томас тоже участвовал. У него изо рта вырвался клубок пара, когда он со вздохом сказал:
– Почему же Карлуша? Сделать королем такое ничтожество. Все просрал. Иногда меня вся эта хрень достает.
– Какая хрень?
Томас не ответил. Вместо этого он покопался в кармане и выудил оттуда золотое кольцо, наверняка то же самое, что я видел в прачечной. Отдал его мне и сказал: «Отдай отцу», после чего ушел через парк в направлении площади Сергельсторг, оставив меня стоять у подножия статуи. Я постоял немного и посмотрел на короля, который с пустым взглядом указывал в снегопад. Потом я пошел домой.
Ты же сказал, что ты монстр. А таким не нужно понимать. Ничего. В этом преимущество. 
Когда я вошел во двор, то увидел, что у Ларса в окне горит свет. Подумал, что стоит пойти к нему и отдать кольцо, но решил подождать до завтра. Я был переполнен впечатлениями, которые еще не улеглись, и нужно было отдохнуть.

* * *

Двадцать шестое декабря принесло с собой одно событие, которое тогда показалось незначительным, но позже приобрело решающее значение. Возможно, после того, как эта книга однажды будет опубликована, со мной даже захочет связаться полиция, при условии, что они поверят тому, что я здесь пишу. Но если хорошенько поразмыслить, вероятность этого не так уж велика.
В этот день уже начиналась ежегодная рождественская распродажа, и я со свеженькими деньгами в кармане отправился в город, чтобы купить или украсть новую верхнюю одежду. Зайдя в пару магазинов, я наконец нашел то, что искал, в универмаге ПУБ.
Это было, скорее, стандартное длинное пальто, но у него все равно был капюшон. Цена была снижена с 2500 до 990 крон, и пальто прекрасно на мне сидело.
У пальто была теплая подкладка, которая не мялась и не мешала, и я думаю, что это пальто было единственным предметом одежды, который я когда-либо подбирал себе и про который мог сразу сказать, что точно его хочу.
Все это, собственно, несущественно. Самой важной деталью является цвет.
В связи с убийством Улофа Пальме никто никогда не слышал, чтобы люди говорили о Человеке в коротком пальто  или о Человеке в длинном пальто.  Но зато все, кто имел к этому хоть какое-то отношение, слышали о Человеке в бежевом,  единственном свидетеле покушения, которого так и не смогли идентифицировать.
Соответственно, пальто было бежевым. Его оттенок был ближе к коричневому, чем к белому. Можно добавить, что на пальто была магнитная метка, и, соответственно, я полностью за него расплатился, хоть и крадеными деньгами. Это пальто заставило полицию безрезультатно искать меня на протяжении месяцев и лет. Вот он я. Если хотите, можете мне позвонить, но все, что я знаю, все равно будет постепенно изложено на этих страницах.

* * *

Когда я поднимался по мраморной лестнице в роскошном новом пальто, я в первый раз почувствовал, что у меня есть право там находиться. Не какой-то зачуханный житель подземелья, закутанный в потертый мех, а хорошо одетый деловой молодой мужчина. Я позвонил в дверь Ларса и, пока он шел к двери, попытался принять такую позу, которая бы соответствовала пальто. Ларс не заметил моего преображения, но, когда я сказал, что у меня для него кое-что есть, он, немного посомневавшись, пригласил меня войти.
В квартире было хорошо убрано, нигде не было ни единого пятнышка. Коврики выглядели свежепостиранными, и все, что могло блестеть, блестело. Кухонный стол с мойкой, который я заметил еще из прихожей, был таким стерильным, что на нем можно было проводить хирургические операции.
Ларс выглядел измученным. Я снял пальто и повесил его на крючок. Несмотря на чистоту, прихожая была захламлена. На крючках висело много одежды, а полка для обуви была набита битком.
В основном это была женская и детская одежда и обувь, так что несложно было сделать определенные выводы. Когда я повесил пальто поверх маленькой джинсовой курточки, то нарушил этот тщательно продуманный музейный порядок. Стянул с себя ботинки и поставил их рядом с зимними сапогами с загнутыми вверх носками, напоминающими традиционные саамские сапоги. Затем я последовал за Ларсом на кухню.
Окно в кухне выходило на запад, так что здесь не было брезента и ничто не мешало солнечным лучам проникать в жилище. Из-за этого металлические и лакированные поверхности сияли так, что пришлось зажмуриться, когда я сел на стул, который придвинул мне Ларс.
Я оттопырил нагрудный карман на рубашке, достал кольцо и протянул его Ларсу. Глаза его расширились, и он прочел надпись на внутренней стороне.
– Как оно к тебе попало?
– Его дал мне Томас. Сказал, чтобы я отдал его тебе.
Ларс принялся внимательно разглядывать кольцо, которое он крутил и вертел в руках. Мой взгляд упал на номер газеты «Дагенс нюхетер», который лежал на столе и выглядел необычно. В заголовке упоминался Уотергейтский скандал, и я ничего не понял, пока не увидел дату: 18 апреля 1973 года.
С торжеством собственника, достойным Голлума, Ларс надел кольцо на безымянный палец левой руки, а я спросил его:
– Что это за кольцо?
Охрипшим голосом Ларс ответил:
– Обручальное кольцо моего дедушки по отцовской линии. А у Марианны было кольцо ее бабушки по материнской линии. Мы хотели, чтобы время… – Он начал всхлипывать и не смог договорить из-за рыданий, и слезы снова беззвучно потекли по его щекам, когда он смотрел на свою руку, украшенную кольцом. Мне стало нехорошо, и я спросил, где у него туалет.
Ларс показал в сторону прихожей, и я встал со стула. По дороге в туалет я прошел комнату, дверь в которую была открыта, и заглянул туда.
На стенах висели плакаты с Чипом и Дейлом, Балу и Маугли, и, что было несколько неожиданно, там также висел большой портрет Повела Рамеля в яркой кепке. На полу стояли собранные или полусобранные конструкции из лего, с потолка на лесках свисали пластмассовые авиамодели. Детская комната, комната мальчика, Томаса – даже здесь все сохранялось, как в музее.
Но что-то не сходилось. Мама Томаса умерла, когда ему было одиннадцать лет, и после этого он по-прежнему жил с отцом, пока тот не возненавидел жизнь и все не разбилось вдребезги. Но комната, которую я видел, не была комнатой подростка. Даже не комнатой одиннадцатилетнего мальчика. Если бы меня спросили, я бы сказал, что это комната восьмилетнего ребенка.
Ларс не сохранял – он воспроизводил. 
Я пошел в туалет, и, уже понимая, что происходит, узнал там коврик с узором из ромбиков, который у меня тоже был в детстве. Дизайн тюбика зубной пасты «Пепсодент», который лежал на раковине, отличался от современного. Я спустил воду в унитазе и вернулся к Ларсу – он так и сидел за кухонным столом, поглощенный разглядыванием собственной руки.
– Когда у Томаса день рождения? – спросил я.
– Восемнадцатого апреля.
Ларс посмотрел на меня таким взглядом, в котором читалось: он понял, что я понял. Я махнул головой в сторону газеты на столе и спросил:
– И давно это с тобой?
– Пару месяцев.
Предположительно, именно столько Ларс общался с тем, что было в прачечной. Параллельно с тем, как он возвращался там к лучшим минутам своей жизни, он также пытался воссоздать декорации этих минут в обычном мире.
– Какой в этом смысл? – спросил я.
Взгляд Ларса снова затуманился легкой дымкой безумия, и он ответил:
– Я почти там.
– Что ты имеешь в виду?
– Я знаю, что я имею в виду.
Он явно не планировал делиться со мной этим знанием и вместо этого снова начал рассматривать кольцо. Не без раздражения я сказал Ларсу:
– Томас о тебе беспокоится.
Не поднимая глаз, Ларс сказал:
– Думаю, тебе пора идти. Спасибо, что принес кольцо.

* * *

Позднее тем же вечером я глубже постиг значение начинания Ларса, но прежде, чем рассказать об этом, я должен поведать кое-что о фокусах.
Я ведь должен был выступать на новогоднем вечере. Покупка пальто истощила мои ресурсы, и я не мог быть уверен, что Томас отдаст мне остаток денег, так что нельзя было пренебрегать этими полутора тысячами за выступление.
Когда вернулся от Ларса, вытащил реквизит, чтобы репетировать. Я не выступал на корпоративах уже очень давно, к тому же восьмиминутных номеров, которых хватало на улице, здесь явно было недостаточно. Мне нужно было как минимум пятнадцать минут и желательно что-то подходящее конкретному заказчику.
«Онгпаннефёренинген» , «Общество паровых котлов», что это за хрень такая? Я сглупил и не спросил об этом их сотрудника, который звонил мне и пригласил выступить. Сделал вид, что в курсе. Предположил, что паровыми котлами они вряд ли торгуют, но что они тогда делают? Это общество типа масонов? Преданные поклонники паровых котлов? Я решил плюнуть на специализацию предприятия и сконцентрироваться на концепции Нового года.  Выступление, которое опирается на то, что что-то старое исчезает и волшебным образом заменяется чем-то новым. Что-то о времени.
Мы хотели чтобы время… 
Какое слово не договорил Томас? Остановилось? Растянулось? Какого волшебства он искал? Воспроизведя мгновение, привлечь это мгновение к себе, как охотник, который использует приманку…
Сосредоточиться.
Китайские кольца? Года, которые нанизываются на года. Может быть. Только это чертовски грустный трюк.
Всегда прокатывала сигарета в пиджаке, особенно если попросишь участвовать начальника. Что-нибудь типа того, что в 1986 году у предприятия так хорошо будут идти дела, что начальник купит себе новый костюм, поэтому ничего страшного, если мы сожжем старый. Если это вообще предприятие.
Я испробовал разные варианты, менял подачу. Этот момент мне всегда больше всего нравится: работать творчески и наряжать старые трюки в новые одежды. Однако по прошествии часов я все больше стал замечать, что, во-первых, мысли блуждают где-то далеко, а во-вторых, я так устал, что сижу за письменным столом и зеваю.
На лугу я вкусил того, как ощущается настоящее волшебство: я заставлял предметы исчезать, превращаться во что-то, парить, я управлял скрытыми механизмами реальности. Поэтому все эти «ой-ой, пиджак дымится, но опля! Дырки нету!»  казались безыскусными и пресными. Но я взял себя в руки. Я не мог позволить себе жить только в те мгновения, когда был на лугу, так же как невозможно выстроить отношения только на тех кратких моментах, когда партнеры занимаются любовью.
Но мне хотелось на луг, мне не хватало оргазма от ощущения себя в теле монстра.
Не знаю, как произошло то, что случилось потом. Может быть, из-за этого общения  я стал более восприимчив или это совпало с мыслями о луге.
Издалека донесся вой обгоревшего бегущего человека. Я приподнял жалюзи и выглянул во двор. В прачечной горел свет, и я знал: тот, кто воет, сейчас там. Придвинул письменный стол к окну и стал ждать. Вой волнообразно нарастал и стихал и через десять минут совсем прекратился. По полу прачечной промелькнула тень, прежде чем погас свет и открылась дверь.
Во двор с бутылкой в руке вышел человек, и я его узнал. Это был тот человек, который собирал мертвых птиц, но теперь он изменился. Обвисший живот и пухлые щеки исчезли, и он выглядел почти изможденным. Одежда на нем висела, потому что подбиралась для его предыдущего тела.
Я предположил, что он собирается пить из горлышка и что это алкоголизм изменил его внешность. Поэтому было трудно понять, почему он раскопал снег ногой и вылил на землю содержимое бутылки.
Оглядев фасады домов, мужчина присел на корточки и вытащил коробок спичек. Чиркнул спичкой по коробку, и от загоревшейся спички на его щеках заплясали рваные тени. Я сполз с кресла и встал на колени, прижав нос к оконному стеклу, чтобы видеть, что он сделает.
Плечи мужчины опустились, и было похоже, что он вздохнул. Затем он опустил спичку в разлитую жидкость. Взметнулись языки пламени и нарисовали на снегу желтый круг. В бутылке, скорее всего, был не алкоголь, а бензин. Лицо мужчины исказилось от боли, приоткрытый рот выглядел как черный эллипс, но он молчал.
Когда я опустил взгляд ниже, я увидел, что он засунул обе руки в огонь и держит их там. Хотя нас разделяло оконное стекло, я должен был услышать его крик. Но он не кричал. Только терпел боль с безмолвной гримасой. Пламя лизало ему кожу, и я мог уловить запах тлеющих волос и горящей плоти. На самом деле, конечно, я не мог этого уловить, но его беззвучный крик настолько на меня подействовал, что я все равно это чувствовал и рефлекторно сжал свои собственные ладони, чтобы защититься.
Не прошло и десяти секунд, как все закончилось. Молниеносно разгоревшееся пламя погасло, а мужчина остался на месте и какое-то время изучал свои обгоревшие ладони, прежде чем с сосредоточенным выражением лица погрузить их в снег.

* * *

То, что происходит на лугу, вызывает желание перенести это в реальную жизнь. Стремление соединить эти миры. 
На лугу Ларс может проживать то, что он называет лучшими минутами своей жизни, но на улице Лунтмакаргатан он может только восстановить детали и сымитировать тот момент. 
Не это ли он имеет в виду, говоря, что он почти там? Что ему почти удалось совместить эти миры? 
Нельзя жить с такими ожогами, какие хотел и получил на лугу мужчина. В этом мире он может только нанести себе умеренные повреждения, чтобы немного побыть внутри этого ощущения. 
А что я? Что я? 

* * *

В течение последующих недель я должен был получить ответ на этот вопрос. Другие общались с лизуном дольше, чем я, и сильнее приблизились к гармонии между мирами.
Испугался ли я тогда, что общение может привести к таким вещам, как добровольное опускание рук в огонь?
Да, немного. Но даже и близко не настолько сильно, чтобы решить отказаться от луга.
Предполагаю, что кто-то уже подумал: это как наркотик,  и в известном смысле сравнение уместно.
Наркотический приход тоже может вызвать видения, озарения и ощущения приближения к истине. Но находящийся под воздействием наркотиков человек редко может дать связное описание, что это за видения и что означают озарения. Литературные произведения, написанные под влиянием наркотиков, чаще всего натянуты, запутанны и просто откровенно плохи, что бы об этом ни думали их авторы.
Я не претендую на то, что написанное мной имеет какую-то особенно высокую ценность, но я, по крайней мере, стараюсь придерживаться ясного и понятного стиля изложения, вне зависимости от того, насколько удивительные картины я описал и еще опишу. Если у читателя возникают трудности с пониманием, то надеюсь, что это происходит скорее из-за природы самих картин, а не из-за того, что мой стиль затемняет смысл.
Возвращаясь к сходству с наркотиками, есть еще одна причина, по которой я не испугался. И это сходство, определенно, более значительно. Привычный конёк всех, кого манит приход: Со мной этого не произойдет Меня это не затянет У меня всё под контролем. 

* * *

На следующий день я забронировал время для стирки и бросил футболку с охотниками за Пальме в мешок для белья вместе с другой одеждой. Когда вышел из дома, увидел, как в дверь прачечной вразвалку входит та самая толстая женщина, которая как-то плакала и жаловалась на жизнь. Она прибавила еще несколько килограммов, и теперь ее полнота стала болезненной.
Тело ее качалось и колыхалось, а зад был почти уже шириной с дверной проем. Я переждал пару минут, прежде чем последовать за ней.
Я не увидел ее в прачечной, но замок на душевой был открыт и висел на дужке. Я загрузил одну машину белым бельем, а вторую – цветным. Перед тем как запустить машины, постоял и попытался прислушаться, чтобы уловить, в чем состоят откровения этой женщины на лугу. Ничего не было слышно. Как и я, она совершала свое путешествие в тишине. Может быть, по-другому это происходило только с Парой мертвецов. Я запустил машины, сходил за своим блокнотом и отправился пообедать.
Только черта помяни. На лестнице я встретил ту самую пару, хотя не видел их уже несколько месяцев. Если и был кто-то, чьи потусторонние откровения могли отпугнуть, то это были эти двое.
Они были бледны как трупы, и здесь я вкладываю в это слово буквальное значение. Та мертвенность, которой я их наделил из-за поведения, теперь проникла в их физическую сущность. Светлые волосы женщины, которые раньше можно было снимать для рекламы шампуня «Тимотей», висели сосульками вдоль ее лица, а сама она тяжело дышала, прислонившись к стене. Мужчина, который раньше выглядел как герой боевика, полностью утратил этот вид, и я, пожалуй, так назову произошедшие с ним изменения: он пооблез.  С него как будто все сползало и свисало, и ему приходилось опираться на большую коробку, которая стояла между ними.
Несмотря на всю трагичность их внешнего вида, я не смог не рассмеяться. Судя по тому, что было написано и нарисовано на коробке, в ней был двадцативосьмидюймовый цветной телевизор «Грюндиг». Мужчина посмотрел на меня из-под грязной челки и спросил:
– Что ты смешного увидел?
– Просто думал, вы прекратили смотреть телевизор.
– Мы передумали.
Должно быть, он считал, что тот эпизод, когда я несколько месяцев назад стоял и подслушивал, остался в прошлом, потому что кивком показал на коробку и сказал:
– Берись за ручку.
Переноска телевизора явно подкосила женщину. Она не отреагировала, когда я засунул блокнот за пояс и взялся за коробку с ее стороны. Просто стояла, прислонившись к стене и тяжело дыша.
Телевизор был тяжелый, и мы наверняка не осилили бы эти два этажа, если бы я не взялся за коробку сзади, приняв на себя большую часть веса. Когда мы поднялись на площадку, мужчине пришлось схватиться за дверную ручку, чтобы не упасть. Ему едва хватило воздуха, чтобы выдавить из себя: «Спасибо», так что на пиво и приятное времяпрепровождение в этот раз нельзя было рассчитывать. Вместо ответа я кивнул и пошел обратно вниз по лестнице.
Женщине удалось преодолеть всего несколько ступенек, тяжело опираясь на перила, как будто ей было сто лет. Когда я спустился, обернулся и посмотрел на нее, у меня непроизвольно перехватило дыхание.
Она была одета в тонкое светлое пальто, и я даже увидел воротник поло, так что под пальто на ней был надет свитер. Несмотря на это, сквозь все слои одежды просочилось столько крови, что на задней части пальто расплылось растянутое пятно размером с мяч для регби. Я поднялся на несколько ступенек вверх по направлению к ней и спросил:
– Я могу чем-то?.
Рукой, которая не лежала на перилах, она сделала судорожный останавливающий жест и издала горлом какой-то сдавленный шипящий звук – таким прогоняют кошку, которая клянчит еду в открытом кафе. Я видел, как она с усилием преодолевает еще несколько ступеней, и появилось побуждение подставить ей подножку, но вместо этого оставил ее и покинул дом.
За обедом в башне Кунгстурнет записал несколько предположений о том, что произошло с Парой мертвецов, но я не стану о них рассказывать, потому что они оказались абсолютно ошибочными.
Начинание Пары мертвецов выходило за рамки моего воображения. Когда придет время, я вынужден буду это описать, но пока отмечу только, что в их случае речь тоже шла о том, чтобы подогнать друг к другу мир луга и наш мир. Можно сказать, что луг протек,  и эту течь было очень сложно остановить, когда она уже случилась.

* * *

Только когда я вернулся в прачечную на следующий день, потому что у меня было забронировано время в душевой, я заметил, что случайно забыл футболку охотников за Пальме, когда выгружал одежду из сушильного барабана. Теперь кто-то аккуратно повесил ее на вешалку, а вешалку нацепил на крючок на стене, так что карикатура попала на всеобщее обозрение.
Я считал футболку отвратительной и не хотел иметь к ней отношения, поэтому оставил ее висеть там. А вообще это был странный поступок: повесить мерзкую футболку на вешалку, как будто это дорогая рубашка. Может быть, человек, нашедший футболку, сочувствовал девизу на ней? В этом случае мог бы забрать ее себе. Я зашел в душевую.
То, что в этот раз произошло на лугу, позднее обрело решающее значение, но я совсем не осознавал этого тогда, как и в случае с бежевым пальто. Я приведу записи из «Другого места », и после этого изменится характер настоящего повествования, потому что изменился мой способ мыслить или, скорее, не  мыслить.

* * *

Я обожаю свое монструозное тело: оно для меня значит все, чего я желал и по чему тосковал. Я сделан и склеен из магии, которая течет по жилам как нектар, и я воспроизвожу слепок с себя самого, который разделяю на куски, поджигаю и снова собираю, прежде чем он растворится в дожде искр на глазах теней моих соседей – молчаливой публики. 
Этого недостаточно. Я создаю Каролу Хеггквист , всеобщую любимицу, и растягиваю ее на золотой дыбе, так что у нее лопается кожа на сгибах локтей, и я могу видеть натянутые окровавленные сухожилия, готовые порваться. Она кричит от боли – я превращаю эти крики в песни а потом вновь собираю ее. Я еще не закончил. Не хватает последнего штриха. Вижу Ребуса в траве и притягиваю к себе. Когда я крепко держу его крючками щупалец, слышится детский крик. 
Не обращаю на него внимания и рву игрушку на куски. Крик умолкает, и внутри меня умирает что-то, что я на самом деле хотел убить. 
Смотрю по сторонам пылающими очами. На лугу пусто. Только тени соседей и остатки Ребуса. Я могу делать все, что хочу. И все равно. 
– Что? – кричу я в пустое синее небо. – Что? 
Я творю еще больше магии, больше миражей, показываю представление тысячелетия в состоянии экстаза, но во всем этом все равно что-то отсутствует, что-то самое последнее. 
Что? 

* * *

Когда я вернулся домой, у меня чесалось все тело, и больше всего шрам в форме креста на правой руке. Я начал царапать кожу, пока она не покрылась красными полосами, так что я сдержал себя. Вспомнилось расплывающееся кровавое пятно на спине у Мертвой жены, и я сжал кулаки и опустил руки. Постоял несколько минут по стойке «смирно», потом достал билет с телефоном Томаса и позвонил. После семи гудков я услышал его раздраженное «алё?»
– Это Йон.
– Подожди.
На заднем плане слышалась музыка и голоса, все мужские. Я разобрал слова: «Мужчины в кепках, как…» У телефона наверняка был длинный провод, потому что звуки начали удаляться. Закрылась дверь, и голоса стали почти неслышны. Томас перешел сразу к делу.
– Ты получишь еще четыре тысячи.
– Почему так мало?
– Не те обстоятельства.
Я чувствовал, что обсуждать это дальше бессмысленно, поэтому вместо этого спросил о том, что на самом деле было причиной моего звонка.
– У тебя еще что-нибудь намечается?
Томас рассмеялся:
– Тебя прямо так и тянет, что ли?
– Очень тянет.
– Ну, ты сам захотел. Конечно. Завтра может получиться. У тебя есть карманный фонарик?
– Могу достать.
– Достань. Я приду к девяти.
Желание чесаться отступило. Со вздохом я достал реквизит и без особой заинтересованности порепетировал пару часов. Было немного за восемь, когда послышался сухой хруст. С розового куста упал последний лист. Не было ничего удивительного, что через полчаса позвонила София.
Она хотела узнать, что со мной произошло, а именно об этом я и не мог рассказывать. Ее голос застал меня в каком-то таком далеком пространстве, что я не мог даже сказать, сон это или явь. Не мог вспомнить, как она выглядела, ни малейшей детали. Только когда вспомнил, что она напоминала Анну Линд, я сопоставил лицо с голосом в трубке, но это лицо было лицом самой Анны Линд.
– Это не имеет смысла, – сказал я. – Я тебя не помню.
– Что ты этим хочешь сказать, ведь прошла всего неделя…
– Именно это и хочу сказать. Я тебя не помню. Я не знаю, кто ты.
На пару секунд София замолчала. Когда снова заговорила, сдерживая слезы, произнесла:
– Ты забыл свои нарды.
У меня было смутное воспоминание о настольных играх, о том, как я сидел и играл с Анной Линд в настольные игры, но ко мне это не имело никакого отношения, поэтому я сказал:
– Оставь их тогда себе.
Теперь в трубке послышалось всхлипывание.
– Йон, что с тобой произошло?
Мне не понравилось, что она произнесла мое имя в этом ключе. Неуверенно, обращаясь с мольбой к той версии меня, которой уже не существовало.
Я сказал:
– Не звони мне больше, – и положил трубку.
Сидел, положив руки на колени, и заметил, что улыбаюсь.
Считала ли София теперь меня монстром?

* * *

Если мы не можем собраться вокруг света, то собираемся вокруг тьмы. 
Если мы не можем собраться вокруг света, то собираемся вокруг тьмы. 
Если мы не можем собраться вокруг света, то собираемся вокруг тьмы. 
Если мы не можем собраться вокруг света, то собираемся вокруг тьмы. 
Если мы не можем собраться вокруг света, то вокруг тьмы собираемся. 
Если мы не можем собраться вокруг света, то вокруг тьмы собираемся. 
Если свет не может нас собрать, то мы позволяем тьме собрать нас. 
Мы разрываем свет и вокруг тьмы собираемся. 
Лоскуты света и лоскуты тьмы мы собираем. 
Вокруг каждого дома свет, вокруг каждой двери тьма. 
И т д. и т. д. 

* * *

Когда я на следующий день посмотрел на то, что написал в блокноте, то несколько испугался. После того как написал несколько раз первое предложение, я исписал четыре страницы версиями того же предложения, переставляя слова.
Да, я смотрел «Сияние» и знал, на что это указывает. All work and no play makes Jack a dull boy.  Но я не находился в бессознательном трансовом состоянии, когда исписал эти страницы, нет, я был собран и целеустремлен, как будто у меня была задача, которую надо было решить, загадка, которую я должен был разгадать.
Что испугало меня в тот раз, так это количество времени, которое я потратил на нечто, что на следующий день казалось бессмысленным. Можно было только предположить, что минувшим вечером у меня что-то помутилось в голове.
Слишком много я сидел дома и бесконечно обдумывал одно и то же. Я решил провести день вне дома. Подальше от двора, подальше от дома. Оживился, когда как следует оделся для прогулки. Надел варежки, шапку, шарф и свое шикарное пальто.
Я гулял много часов, и здесь было бы уместно описание столицы в зимнем облачении, но я никогда не стану бытописателем Стокгольма. Мне не настолько интересны здания, освещение и атмосфера. Редко обращаю на них внимание.
На льду перед Городской ратушей сидел человек и удил рыбу, а с моста Санкт-Эриксбрун я увидел человека на коньках, который скользил в сторону дворца Карлберг. Дети перед дворцом лепили снеговика и, как бы это ни показалось забавным, напялили на него корону.
В районе Слюссен я постоял и поглазел на женщину с собакой. И женщина, и собака не двигаясь смотрели на подъемник Катаринахиссен. На улице Гётгатан я заметил полицейского – он изысканно, даже почти кокетливо,  ел кебаб.
Люди и их мелькающая как в калейдоскопе непостижимость на фоне безмолвного города. Я шел, держа руки в просторный карманах пальто, смотрел на людей и не старался понять, что у них на уме и почему.
Я монстр. Мне не нужно понимать.
Я шел, я был монстром и одновременно таким же, как все, и именно в этот момент это было самое подходящее чувство. Мой зуд лежал и выжидал, но я ему не поддавался. Поужинал в ресторане «Пицца Хат» на улице Кларабергсвэген. Совершенно обычный день как прелюдия к совершенно необычному вечеру. Я завершил его кражей налобного фонарика в спортивном отделе универмага «Оленс».

* * *

Когда Томас постучал в мою дверь без нескольких минут девять, я уже был одет. Бежевое новое пальто не подходило для темных делишек, но старое я выбросил, поэтому натянул на себя два свитера: верхний был зеленым как мох, и у меня была шапка того же цвета.
Первым, что сказал Томас, когда зашел и увидел меня, естественно, было:
– Привет, жаба парагвайская.
– Заткнись.
– Что ты сказал?
– Сказал, заткнись.
Томас посмотрел в пол, как будто взвешивая, следует ли ему меня послушаться или сказать что-нибудь покруче. Вместо этого он шагнул вперед и так сильно толкнул меня обеими руками в грудь, что я опрокинулся назад и упал на розовый куст. В спину через свитер впились засохшие шипы, и от боли у меня выступили слезы.
Куст опрокинулся, и пара веток прицепилась к спине там, где я лежал на полу.
– Мы такой тон  не применяем, – сказал Томас. – Мы так  не разговариваем. Понял?
– Это ведь ты…
– Нет, это не я. Это ты не понимаешь. И думаешь, что ты что-то из себя представляешь. Мы можем на этом сойтись?
Я засунул правую руку под спину, чтобы вытащить шипы из петель свитера, и отрезал:
– Нет.
– Что нет?
Я поцарапал ладонь и, возможно, порвал несколько петель, но освободился, поднялся и повторил:
– Нет, мы не можем сойтись на том, что тебе можно говорить мне все, что хочешь, а мне даже нельзя ответить. Мы на этом никогда не сойдемся.
Томас смотрел на меня через полузакрытые веки, и я напрягся, приготовившись к следующей атаке или летящему в меня кулаку. Я знал, что противопоставить этому мне нечего, но, может быть, в этот раз надо было хотя бы попытаться удержаться на ногах. Как будто ничего не произошло, Томас засунул руки в задние карманы джинсов, махнул головой в сторону мертвого розового куста и сказал:
– Ты еще и садовод-любитель.
Это было довольно смешно, и я фыркнул. Томас покачал головой и спросил:
– О'кей, мы готовы? Идем?
– Конечно.
Томас покопался в кармане куртки и достал толстый конверт, который бросил на стол. Я сделал вид, что мне не интересен конверт, и это было не трудно, потому что мне на самом деле было практически все равно. Мы пошли.

* * *

Дом, в который мы должны были попасть, тоже был на острове Лидингё, около Таллудена, на четыре станции дальше, чем в первый раз. Я получил свою рацию, и мы пошли в лес, где широкие кроны деревьев закрывали звездное ночное небо, так что было черным-черно.
Мы зажгли фонарики, и я понял, что Томас хочет сказать что-то унизительное про мой налобный фонарик, но он не стал этого делать, и я счел это победой.
Через пять минут похода по глубокому снегу мы подошли к стене.
Томас наверняка произвел рекогносцировку заранее, или это место было ему тоже знакомо, потому что он немедленно подошел к сосне, которая росла вплотную к стене, и забрался по ней. Я полез за ним, и мы сели на верхней части стены и осветили фонариками дом, который был еще элегантнее, чем предыдущий.
– О'кей, – сказал Томас. – Здесь больше наугад. Это место я так хорошо не знаю.
– Не друзья детства?
Вопрос содержал в себе иронию. Дом выглядел как особняк из категории «за двадцать миллионов» с большим крытым бассейном. Раньше я даже никогда не приближался к подобному месту. То ли Томас не понял иронии, то ли ее проигнорировал, потому что сказал:
– Бывал здесь пару раз. Но это было давно.
Мы перевалились через стену и спрыгнули с высоты двух метров, перекатившись по снегу. Томас пошел вдоль края бассейна, а я занялся поисками приставной лестницы, чтобы мы смогли выбраться обратно. Рядом с домом стоял гараж, в него могла бы поместиться пара тракторов. К гаражу была прислонена лопата для снега, а на стене сверху висела лестница. Вдоль улицы было темно, и свет горел только в нескольких домах. Видно, все были на Гавайях.
Не без труда мне удалось оторвать лестницу, которая примерзла к креплениям, и я понес ее на плече к дому, где стоял Томас и ковырялся с замком стеклянный: дверей веранды. Я отставил от себя лестницу, прислонился к ней и стал ждать.
Томас тихо сыпал ругательствами, пока орудовал отверткой и пытался найти опору и отогнуть замок, но безуспешно. Мне показалось, что он не такой уж умелый и весь его опыт сводится только к предыдущему дому. Через пару минут он в ярости засунул отвертку в карман, повернулся ко мне и покачал головой. Я кивнул, взялся за лестницу, повернул ее вниз, как копье,—
Монстр действует  – и сделал пару быстрых шагов навстречу Томасу. Когда он понял, что я собираюсь делать, он полувскрикнул-полупрошептал:
– Нет, какого чё…
Но даже если бы я очень хотел, я бы уже не смог остановить движение вперед. Конец лестницы вошел в дверь террасы, которая разбилась на тысячу осколков. Звук прозвучал в тишине так громко, что казалось, будто что-то взорвалось в голове. Затем все снова замерло.
– Не благодарите, – сказал я.
Томас посмотрел на меня со смешанным чувством злобы, недоверия и… не было ли у него во взгляде также капельки страха?
– Черт, – буркнул он. – Представь, что у них была бы сигнализация.
– Похоже, ее нет, – сказал я.
Мы прислушались. Ничего не было слышно, но что я знал о том, как работает сигнализация? Может быть, сигнал поступал прямо в охранную фирму. Несмотря ни на что, мой поступок казался мне кристально ясным, и я бы с удовольствием еще что-нибудь разрушил. Поэтому я сказал:
– Могу зайти внутрь.
Как будто поняв мое намерение, Томас поднял руку и показал, что надо остановиться. Сказал:
– Стой здесь на стрёме, дурак проклятый.
После этого он откинул осколки от двери ногой и зашел внутрь. Я подумал, не пойти ли мне за ним, но вместо этого, следуя по нашим же следам, пошел к стене и прислонил к ней лестницу. Затем пошел к гаражу, прислонился к его углу и наблюдал за въездом, где одинокий фонарь освещал запертые железные ворота. Я видел, что внутри дома по стенам мелькает свет от фонаря Томаса.
Я ни о чем не думал. Руки чесались.
Через несколько минут по улице начал приближаться автомобиль, но, насколько я мог видеть, это была не охрана. Может быть, просто сосед, который услышал звук разбитого стекла или увидел свет фонарика Томаса. Автомобиль остановился у ворот, и передняя дверца открылась. Я вытащил рацию и сказал:
– Здесь кто-то есть. Слышишь меня?
Томас ответил:
– О'кей, сваливаем.
Мужчина, который вышел из машины, уже открыл ворота, и в свете фонаря я увидел, что ему около пятидесяти лет, он одет в замшевую куртку и на голове у него клетчатая ушанка.
Он меня еще не заметил, потому что внимание его было полностью приковано к дому, где теперь уже погас фонарик Томаса.
Подъезд к дому был почищен, и мужчина приближался к дому с хорошей скоростью. Я понял, что нужно делать. Включил налобный фонарик на максимальную мощность, схватил лопату и пошел на него. Как я и рассчитывал, он прикрыл глаза от света руками, потому что фонарик его слепил. Он не мог толком разглядеть моего лица.
Когда я схватился за лопату, я хотел использовать ее для устрашения. Когда я уже начал приближаться к мужчине, вместо этого решил ударить его лопатой. Но теперь, когда он стоял там, беспомощный и ослепленный, мои планы изменились еще раз. Расстояние между нами сокращалось, а я тем временем ощупывал край алюминиевого полотна лопаты. Он был острым, и при достаточном усилии им можно было отделить голову мужчины от тела. Наверняка. Я посильнее взялся за черенок и отвел полотно в сторону, чтобы можно было размахнуться по дуге.
Мужчина все-таки не совсем ослеп и обнаружил опасность. Я уже напряг мышцы, чтобы размахнуться и начать движение, которое с ним покончило бы, но тут он резко развернулся и побежал к воротам. Я немного пробежал за ним, но потом остановился, потому что внутри все-таки теплилось: «Нет». 
Месяцем раньше меня бы просто раздавила, не говоря о том, что насмерть бы напугала, мысль от том, что я чуть не совершил. Это деяние необратимо изменило бы меня.
Когда я стоял на очищенной подъездной дорожке и увидел, как мужчина рывком садится в свой автомобиль, я подумал только что-то вроде: ой, какие мы нежные.  Подумаешь, ерунда. Когда я вернулся к дому, там стоял Томас со скрещенными на груди руками. Возможно, он следил за развитием событий, потому что медленно покачал головой, когда я отставил в сторону лопату и погасил фонарик.
– Что это за хрень с тобой происходит? – спросил он, и я истолковал это больше как выражение удивления, чем вопрос. Поэтому я не ответил. И что я мог ответить?

* * *

Соотношение сил между мной и Томасом в этот вечер изменилось. Изменилась его манера смотреть на меня и разговаривать со мной. Может быть, это было из-за того, что он счел меня психически нездоровым, и то уважение, которое он мне выказывал, было просто сродни тому уважению, которое выказывают бешеной собаке. Какая, к черту, разница, выказывал ли он уважение или опасался, когда обращался ко мне.
Меня должна была бы удовлетворить такая перемена. С тех пор, как встретил Томаса в первый раз, я сам чувствовал к нему это уважение, несмотря на его политические взгляды. Я сам себе в этом не признавался, но стремился воспользоваться его способностью вызывать уважение. Когда теперь я наконец обрел эту способность, я не чувствовал ничего, а может быть, это само по себе и было причиной. Мы сидели в качающемся вагоне легкорельса, и самым сильным моим ощущением было неприятное чувство, похожее на голод, которое грызло внутренности. Когда проехали несколько станций, Томас сказал:
– Можешь сделать мне одолжение?
– Конечно.
– Можешь прекратить так лыбиться?
Я даже не отдавал себе отчета, что улыбаюсь, но, когда Томас это сказал, заметил, как у меня поднимаются уголки рта. Может быть, это была просто реакция, какая бывает у гиены – она показывает зубы, когда только что упустила свою добычу. Я расслабил мышцы щек и сказал:
– Хочу и лыблюсь.
Томас пожал плечами и поставил рюкзак на колени.
– Даже не спросишь, сколько удалось добыть?
– И сколько же удалось добыть?
– Прикольно, что спросил. Почти ничего. Если у них что и было, то под замком. Немного по мелочи. Вот.
Томас обернулся вокруг и протянул мне купюры в сто и пятьдесят крон. Я сделал отстраняющий жест:
– Оставь себе.
Томас выглядел почти обиженным.
– Да что это с тобой?
– Ты уже второй раз спрашиваешь.
– И?
– Кончай задавать вопросы.
Томас мрачно посмотрел на меня, и я заметил, что он хочет ударить меня, потрясти меня, швырнуть меня на пол. Ничего страшного. Он мог это сделать. Но он не стал и вместо этого заглянул в рюкзак.
– Немного барахла, за которое, может, получим пару тысяч. Но тебе же неинтересно, полагаю?
– Интересно.
Я ничего больше не сказал, и Томас закрыл рюкзак и поставил его на пол. Весь остаток пути мы смотрели в окно. Голод выл и вопил.

* * *

Не было никаких разговоров о том, чтобы пойти куда-нибудь вечером вместе. Мы расстались у станции Т-сентрален, а перед этим Томас посмотрел на меня внимательно и сказал:
– Слушай. Береги себя.
Я пообещал, что буду беречь, и пошел на выход в сторону универмага «Оленс», чтобы пойти домой через улицу Дроттнинггатан и площадь Хёторгет. И все время меня сопровождал голод, или не знаю, как это назвать. Возможно, лучше подошло бы слово «похоть».  Растущий пузырь сладострастия, который должен был лопнуть.
Я пересек площадь Хёторгет по диагонали и толкнул ногой кусок льда. Было уже больше двенадцати, и в этот холодный колючий вечер на улице было мало людей. Меня знобило, я постучал руками по телу, пытаясь согреться. Мне явно не хватало пальто. Я вытащил налобный фонарик и ослепил водителя встречного такси на улице Кунгсгатан. Шофер выругался в мой адрес, но не остановился.
Когда я подошел к витрине «Декоримы», то увидел, что Санта-Клаус завершил свою работу. На его холсте теперь был нарисован законченный натюрморт с апельсинами и гвоздиками,  и он стоял, развернувшись к улице, с довольной ухмылкой, будто говорил: «Смотрите, как я умею».  Я посмотрел на него, и пузырь значительно подрос.
Я свернул на улицу Туннельгатан и осмотрелся. Среди лесов нашел железную трубу длиной под три метра. Взял ее в руки и пошел обратно к витрине. Ухватил трубу двумя руками, как прыгун с шестом, и, прицелившись Санта-Клаусу в голову, ударил.
Уже второй раз за этот вечер голова наполнилась звуками бьющегося стекла – и пузырь лопнул. Декорация витрины выпала на улицу, и хотя не удалось отрубить Санта-Клаусу голову, я попал ему трубой прямо по физиономии, и он опрокинулся на свой мольберт, так что все гвоздики, тюбики с краской и кисточки полетели к чертям.
Только я бросил трубу и побежал к Брункебергскому туннелю, как включилась сирена. В магазине «Декорима» стояла сигнализация. Я услышал, как кто-то закричал у меня за спиной: «Эй! Что ты творишь?!», но я бежал мимо вагончиков не оборачиваясь.
Только когда рванул дверь в туннель, вспомнил, что в это время он закрыт, и ручка бессмысленно дернулась в руке. Хотел уже развернуться и побежать вверх по лестнице, когда заметил движение во тьме туннеля.
Включил налобный фонарик и посветил сквозь усиленное стекло дверей, успел посмотреть туда только на пару секунд, прежде чем за спиной послышались шаги бегущего человека. Я перевалился через перила и побежал вверх по лестнице к улице Мальмшильнадсгатан.
Когда достиг верхней точки, обернулся через плечо и увидел, что мой преследователь остановился на лестнице на полпути и облокотился на перила. Я вздрогнул, когда подумал, что то, что я видел в туннеле, теперь прямо у меня под ногами, и побежал трусцой по направлению к церкви Святого Юханнеса.
Церковь возвышалась над землей как гора, которая проступала на фоне холодного мерцающего звездного неба.
Сердце колотилось, гоняя красную кровь и согревая меня под кожей. Я сел на ступеньки, которые не освещала луна, и посмотрел на надгробные камни, покрытые снегом, которые отражали блекло-голубой свет под холодными каштанами.
Люди состоят из слоев,  и мы способны вмещать в себя противоречивые чувства одновременно, но на разных уровнях. Я был умиротворен и возбужден. Я был спокоен, а пульс зашкаливал. Вид кладбища служил успокоением и вызывал страх. То, что произошло у магазина «Декорима», дало мне покой, а то, что я видел в туннеле, меня обеспокоило.
Прежде чем сделать какие-то выводы, расскажу о том, что я увидел за те секунды, когда фонарик осветил темные внутренности туннеля.
Я увидел стройного человека, который медленно шел в направлении Биргер-Ярлсгатан. На нем была серая толстовка с капюшоном, который он надел на голову. Рядом с человеком что-то двигалось, и я подумал, что это собака, но, когда заметил длинный дергающийся хвост, осознал форму тела животного и его движения, показалось, что это больше похоже на тигра. Черного тигра, которого было сложно рассмотреть при блеклом освещении.
Вот что я видел. Я немедленно отбросил мысль о тигре, потому что это было вряд ли возможно. Напротив, за те секунды мне удалось убедиться, что это ребенок, который от меня удалялся. Судя по телосложению и росту, это мог быть двенадцатилетний подросток, и, кроме этого, он прихрамывал  таким образом, что даже смотреть на это было больно, как будто нога треснула в двух местах,
сломалась, 
заросла, и снова треснула, пока не остались эти треснутые костыли, которые едва годились, чтобы на них опираться.
Когда ребенок и зверь заметили свет фонарика, они остановились и обернулись. Тогда-то я и перепрыгнул через перила, но пока не погасил фонарик, смог увидеть форму морды зверя, его нос, его глаза. Это был  тигр. Я также увидел, что капюшон ребенка поднят, так что лица не видно. Потом я побежал.
Я мерз, сидя у ворот кладбища. У лестницы появился человек, идущий по улице Дёбельнсгатан, и оглянулся, возможно, ища меня, но я четко знал, что он не может меня видеть, и он действительно через мгновение прекратил свои поиски и снова пошел вниз по лестнице.
Дрожа, я стянул с себя оба свитера и поменял их местами, так что сверху оказался ярко-красный. Я бы заболел, если бы остался сидеть на камнях, поэтому поднялся и пошел навстречу ветру через улицу Давид-Багарес. Когда я наконец попал на улицу Лунтмакаргатан через улицу Апельбергсгатан, у меня стучали зубы,
Несмотря на то, что переодел свитера, я не осмелился проверить, что происходит с «Декоримой», и пошел напрямую к своим воротам.
Когда пришел домой, надел халат поверх свитеров и закутался в одеяло.
Понадобилось не меньше пяти минут, чтобы пальцы стали достаточно мягкими и смогли держать ручку.

* * *

Полицейский оставил ребенка умирать в туннеле. Он выжил, несмотря ни на что, относительно вылечился и теперь бродит там по ночам. А тигр? Тигр? Он выскочил из ребенка? Из горы? Тигр – это… Сигге? Черт это похоже на детскую книжку. Тигр Сигге. Я чувствовал, что он старый, больше, чем старый. Древний. 
Что они делают вместе, тигр и ребенок? Куда они пойдут утром? Выжил ли ребенок в принципе? В принципе? Выжил ли ребенок? 

* * *

Следующим утром я поставил будильник на такое время, чтобы успеть к открытию туннеля в семь часов. На улице еще было темно, когда я, одетый в пальто, вышел из ворот и бросил взгляд в сторону «Декоримы», где витрина теперь была закрыта фанерной доской.
Без двух минут семь пришел мужчина в синем теплом комбинезоне и открыл туннель. Он пристально посмотрел на меня, а я стоял там и подпрыгивал. Подумал, что он узнал меня после того, что было ночью, и спрятал лицо. Когда мужчина открыл дверь и зашел внутрь, чтобы открыть дверь с другого конца, я последовал за ним.
Выжил ли ребенок? 
Внутри туннеля не было ни тигра, ни ребенка. До этого момента туннель был закрыт. Мужчина в комбинезоне удалялся от меня тем же маршрутом, где я вчера видел ребенка. Мужчина зажег свет, и я мог просматривать весь туннель, до самой двери на Биргер-Ярлсгатан. Прятаться было некуда.
Я медленно шел по туннелю и трогал стены, но не обнаруживал никаких отверстий, дверей или выходов.
Когда дошел до противоположной двери, повернул назад, ощупывая взглядом потолок.
Через равные промежутки в тридцать метров имелись отверстия, забранные решетками, которые, должно быть, вели в вентиляцию. Я вытянул правую руку как можно выше вверх и когда растопырил пальцы в нескольких сантиметрах под решеткой, почувствовал, как между ржавыми, грязными прутьями решетки течет поток теплого воздуха.
Как он залезает наверх? 
Если бы я действительно думал, что ребенок прячется в вентиляционной шахте, найти решение было бы нетрудно. Подставка или лестница, которые можно опустить, а потом снова поднять. Я прошел весь туннель и насчитал восемь решеток. Последняя была рядом с тем местом, где я контактировал с горой. Если я не ошибался, она была чище остальных. Как будто ею пользовались. 
А тигр, древний тигр? Это было какое-то существо с луга, что-то из горы или грань личности самого ребенка? Когда я попытался об этом задуматься, мысль ускользнула, как будто что-то, что оказывается за пределами объектива. На некоторое время я отправил эту мысль на свалку и сосредоточился на ребенке.
Я обхватил тело руками и издал звук для привлечения внимания. От этого волосы у меня на затылке зашевелились, когда я вспомнил, как стоял снаружи шалаша и так же пытался привлечь внимание. Прикусил губы, чтобы самому не закричать, если из темноты последует ответ, если за решеткой покажется пара глаз. Но ответа не было, так что я не стал больше никого звать и покинул туннель.
Где-то ведь воздух должен был попадать в вентиляционную шахту и нагреваться от горы, прежде чем он попадал в туннель. На небе был едва заметен розовый цвет восхода, да и звезды поблекли, пока я ходил около туннеля и искал отверстие. К моему облегчению, отверстия я не нашел.

* * *

– На самом деле, вы так никогда и не ответили. Видели ли или слышали ли вы ребенка в другом месте.
Эльса только что сняла с огня кофейник и разлила кофе по чашкам. Я заметил, что она держит кофейник двумя руками, потому что они дрожат.
– Имбирное печенье, – сказала она и кивнула на корзинку на столе. Печенье было в форме сердечек, обычное покупное, так что Эльса явно не пекла бабушкины булочки. Или больше  их не пекла. Я взял сердечко, положил на ладонь и прижал указательным пальцем.
Оно развалилось на три части. Не помню, зачем я это сделал, что это означало.
– Мне трудно знать наверняка, – проговорила Эльса наконец.
– Вы либо заметили ребенка, либо нет. Да или нет.
– А что это у тебя за тон?
Несмотря на дрожащие руки, слабость, которую продемонстрировала Эльса в последний раз, когда я ее видел, испарилась, и ее королевские манеры вернулись. Я отступил.
– Простите, – сказал я. – За последнее время я…
– Что?
– Изменился.
– Все меняются, – сказала Эльса. – Когда общаются. Это изменение к худшему?
– Не знаю. Я чувствую,  что это к лучшему, но, когда смотрю на то, что делаю, я уже не уверен.
Я взял самый маленький из трех кусочков в своей руке, положил его в рот и пожевал. Печенье было безвкусным.
– Только ты сам можешь это определить, – сказала Эльса. – Последуешь ли ты за этим или нет. А возвращаясь к твоему вопросу… – Эльса подула на свой кофе и сделала маленький глоточек. – У меня лучше этого не спрашивать.
– Почему?
– Потому что мои переживания в убежище таковы, что разглядеть там ребенка сложно.
– Не понимаю.
– Конечно, не понимаешь. Ты же не знаешь, как я там выгляжу, что я там делаю.
– А вы не хотите рассказать?
– Дело в том, – ответила Эльса, – что я хотела в любом случае связаться с тобой сегодня вечером. Большинство из нас встречается завтра вечером.
– В Новый год?
– Да, показалось как раз подходящим.
– А что вы… то есть мы будем делать?
Эльса не ответила напрямую на мой вопрос, а выпила еще глоток, смотря пустым взглядом перед собой, как будто перед ее внутренним взором была какая-то картинка. Отставила чашку и произнесла:
– Ты тоже заметил, что присутствует фрустрация?. незавершенность?
– Да.
Эльса кивнула.
– Для тех из нас, кто находится там дольше, чем ты, это уже стало мучительным, и надо что-то с этим делать. Поэтому мы хотим показать себя друг другу.
– На лугу?
– Да. Ты наверняка видел тени. Мы хотели попробовать, как бы это сказать, нарастить на них плоти, оказавшись там вместе.
Я подумал о том «что?», которое вылетело из меня на лугу, как раз о том чувстве незавершенности, которое, возможно, и вызывало у меня жажду разрушения в этом мире. Я спросил:
– Во сколько?

* * *

Встреча в прачечной должна была состояться в десять часов в канун Нового года, поэтому, когда я появился в помещении «Общества паровых котлов» на улице Санкт-Эриксгатан – за полчаса до того, как в восемь часов должно было начаться мое выступление, – я подумал, что у меня достаточно времени.
Вечеринка была в самом разгаре. Гости пели застольные песни и говорили тосты. Сидя в ожидании в кладовой, где штабелями были сложены стулья, я держал дверь полуоткрытой, чтобы слушать. Я все еще не знал, чем занимаются эти люди.
В половине девятого пришел тот человек, который звонил мне и который также встретил меня у входа. Он сказал, что все немножко задерживается, было неожиданно много тостов, но народ уже подвыпил, так что это и мне на пользу, или как?
Не дождавшись ответа, человек удалился обратно к веселым крикам, а я стиснул зубы.
Как я уже упоминал ранее, нет никакой пользы оттого, что публика находится навеселе,  скорее наоборот, и на такой вечеринке, как эта, все было еще хуже. Легкое опьянение может привести к тому, что кто-то захочет продемонстрировать, как он веселится: начнет выкрикивать комментарии или, чего доброго, вылезет на сцену и начнет шутить, петь или показывать собственные фокусы во время моего выступления. Такое уже случалось.
Я решил уйти. Сотрудник даже не извинился за то, что мне пришлось сидеть и страдать в этой проклятой кладовке, он наверняка и не подумал, что это необходимо, потому что я был слугой  и мог смиренно подождать, пока мне не подадут ясный сигнал, что я могу оказать свои услуги. Я встал, взял свою сумку и хотел выйти, но в голову пришла идея получше. Месть. Вот это-то точно пойдет мне на пользу.  Я снова сел на стул, положил ногу на ногу и улыбнулся.
Без нескольких минут девять сотрудник вернулся. Взгляд его был действительно затуманен, и он сказал, что теперь настроение достигло своего максимума, ой-ой-ой, так что теперь можно начинать. Я с достоинством встал со стула, изобразил подобие поклона, взял сумку и подставку и последовал за ним в банкетный зал.
Зал и вечеринка не нуждаются в подробном описании. Они все одинаковые. Длинные столы, красные лица, снятые пиджаки и расстегнутые блузки. В прокуренном зале бышо, наверно, человек шестьдесят, температура помещения приближалась к тридцати градусам, и опьянение достигло той стадии, когда люди начинают тушить сигареты в остатках картофельного гратена.
Сотрудник, который меня пригласил, поднялся на сцену и сделал несколько неуклюжих танцевальных па, прежде чем взмахнул руками и попросил публику замолчать. Ему было за пятьдесят, и, вероятно, он был местным министром развлекательный дел. У него был галстук яркой расцветки с петардами и рюмочками, галстук лежал на довольно объемном животе, который выпирал по направлению к микрофонной стойке, поэтому министру пришлось наклоняться вперед, чтобы приблизить губы к микрофону.
– Товарищи! – закричал он. – Участники встречи!
Свист и ликование. Я не думал, что ассоциация паровых котлов имеет какое-то отношение к социал-демократам, это была просто ирония, и она пришлась к месту. Он продолжил:
– Теперь я имею честь представить вам молодого человека из Блакеберга. Я жил там несколько лет в шестидесятых и был знаком с его матерью, так что никогда не знаешь, кого это на самом деле я здесь представляю. Хорошего отдыха!
Смех и аплодисменты. Если бы в пределах досягаемости оказался какой-нибудь острый предмет, нож или вилка для жаркого, то, вполне возможно, я взял бы его и воткнул в этого типа. Наверняка. Какое право он имел говорить о моей матери? В своем праве, подумал он. Шут объявлен вне закона.  Во мне разгоралась ненависть, и только лишь мысль о мести позволила подняться на сцену и сказать:
– Привет. Значит, у вас тут «Общество паровых котлов»? Поэтому у вас так жарко?
Как ни странно, представление прошло хорошо. Ненависть, которую я чувствовал по отношению к каждому человеку в этом зале, вышла из меня во время напряженного представления, когда я старался достучаться до их затуманенного алкоголем сознания. Сигарета в пиджаке имела успех, и эта злая шутка, жертвой которой я сделал руководителя низшего звена, была встречена взрывами хохота, хотя сам руководитель заметно расстроился. Но не из-за меня. Когда я закончил, то сорвал настоящие аплодисменты, улыбался, кланялся и махал.
Эй-эй, здесь у вас шут, который не таит обид. 
Сотрудник в праздничном галстуке проводил меня через гардероб к выходу, где вручил конверт с деньгами и сказал:
– М-м, надеюсь, ты не обиделся из-за этого, про твою маму… может, это было немножко…
– Ничего страшного, – сказал я, похлопывая его по плечу. – Было просто смешно.
Он скептически посмотрел на меня, но потом, наверное, решил, что я и вправду не обиделся, взял меня за руку и сказал:
– Представление супер. Может, я тебе еще позвоню.
– Позвоните, – сказал я, открыл дверь, вышел на улицу и медленно пошел оттуда, прислушиваясь к тому, что было за спиной. Моя месть зависела от того, что сейчас сделал этот человек. Когда я пришел в компанию, дверь была закрыта. Я позвонил в звонок, спустился сотрудник и открыл дверь ключом, но когда мы потом пошли в зал, он забыл запереть за собой дверь. Теперь он напился еще сильнее, и я надеялся, что он повторит свою ошибку.
Я прошел около двадцати шагов, так и не услышав, чтобы ключ повернулся в замке. Развернулся и пошел назад. Как я и думал, дверь была не заперта. Проскользнул внутрь и пошел вверх по лестнице.
Пара закрытых двойных дверей отделяла гардероб от банкетного зала. Сначала я думал только о том, чтобы вытащить деньги из кошельков, которые должны были лежать в карманах плащей и пальто, но у меня не было причин принимать такие меры предосторожности. Входная дверь была открыта, и туда мог влезть любой хулиган. Кроме того, было без четверти десять, поэтому не было времени на церемонии. И самое главное: потерять одну-две сотни было терпимо. Но потерять бумажник целиком со всем содержимым? Это болезненно.
Я методично прошелся по рядам развешенной верхней одежды и сложил все, что нашел, в докторский саквояж. Вышло около двадцати кошельков, куча дорогих перчаток, несколько пустых фляжек и еще кое-что, включая упаковку бриканила. Если повезет, то у кого-то случится приступ астмы, который он не сможет купировать. Это слегка приглушит праздничное настроение.
Во время моей операции никто не вышел из зала, и, с саквояжем, набитым краденым, я побежал вниз по лестнице и вышел на улицу, где меня ждал старый добрый эндорфиновый приход. С того момента в универмаге «Оленс» я ничего серьезного не воровал и почти уже забыл, как в крови булькают пузырьки, когда пересекаешь границу и попадаешь на свободу. С домами на Лидингё так не получилось, и я легко и быстро шел к улице Флеминггатан, где взял такси. Домой на встречу с соседями.
Прежде чем я продолжу, хочу лишить драматичности свой рейд по «Обществу паровых котлов», чтобы он не тянулся за мной как шлейф, с вопросом «а что было потом?»  через все оставшееся повествование.
Сотрудник, который нанял меня, естественно, позвонил на следующий день и спросил, не видел ли я чего-нибудь. Дело в том, что украли несколько бумажников. В его голосе звучала и нервозность, и подозрение, а может, это было просто похмелье.
Конечно же, я сказал: «Ой-ой-ой» – и выразил всяческие сожаления. Но я ничего не видел. Запер ли он за мной дверь, когда я ушел? Он замолчал, вероятно пытаясь разобраться в путаных воспоминаниях прошлого вечера. Наконец он сказал:
– Да, но я ведь закрыл дверь?
– Ну, я не знаю, – сказал я. – Но мне кажется, вы ее не заперли, когда впускали меня. Возможно, второй раз тоже.
Возможно, теперь он ясно все вспомнил, потому что голос его звучал более подавленно, когда он сказал:
– Почему ты мне ничего не сказал?
– Ну, я не знаю, какие у вас правила.
Должно быть, он понял, что битва проиграна.
Если он все еще подозревал меня, то у него не было доказательств, ну и самое приятное: виноват был именно он  и ему нужно было объясняться.
Мы распрощались, и пришлось прикусить язык, чтобы не ляпнуть:
– Мама передает привет.
Я добыл шесть тысяч двести крон – это в четыре раза превышало мой гонорар. Плюс пара действительно хороших перчаток.

Было пять минут одиннадцатого, когда водитель такси высадил меня на улице Лунтмакаргатан. С теперь уже довольно тяжелой сумкой я поспешил в ворота. В прачечной горел свет, дверь была приоткрыта, и изнутри слышались голоса. В последний раз, когда я видел ту же сцену, я пустился бежать со всех ног. Теперь же с нетерпением ждал возможности зайти туда. Побежал домой, бросил сумку и подставку и медленно пошел к прачечной, наслаждаясь вечером. Аромат снега, шлейф света от двери и приближающийся Новый год. Вдалеке слышались отдельные взрывы петард.
Там собралось шесть человек. Эльса, Ларс и мужчина, который подпалил свои руки. Его звали Гуннар. Я также узнал женщину с избыточным весом, ее звали Петронелла. Мертвой пары там не было, а двух других людей я никогда раньше не видел.
Один из них представился как Оке. Ему было лет пятьдесят, и у него был такой характерный скучный вид, который подошел бы для фарса. Светло-коричневые брюки и такой же светло-коричневый пуловер поверх рубашки с темными и светло-коричневыми квадратами. Вытянутое лицо и жидкие каштановые волосы. Бухгалтер в компании средней руки, который высовывал нос только во время годового отчета, и его имя в этот момент никто не мог вспомнить. Это описание говорит о нем больше, чем констатация факта, что он на самом деле был фармацевтом.
Последним человеком была женщина, которой было немного за тридцать. Растрепанные волосы, одета в полосатые колготки под зебру и жакет с заметными подплечниками. Ее прическа и одежда лучше бы подошли женщине лет на десять моложе. На ней было столько косметики, что невозможно было сказать, как она на самом деле выглядит. Ее звали Сусанна, она работала на «Шведском телевидении» и вызывала у меня какое-то неприятное чувство.
На столе, где складывали белье, стояли кофейник и несколько чашек, а также корзина с имбирным печеньем из квартиры Эльсы. Также там были две бутылки шампанского и бокалы. Похоже, из пластика. Все это выглядело как обычная, если не сказать банальная, встреча, если бы не семь ножей разных размеров и форм, которые лежали рядом. Так как стол стоял как раз под крючком с футболкой охотников за Пальме, она висела там, как запрестольный образ над противоестественным таинством.
– Йон, я думаю, ты будешь последним, – объявила Эльса. – Наверное, мы закроем дверь, холодно.
Я сделал так, как просила Эльса, и, когда снова вернулся к группе, меня поразило, насколько трудно догадаться, что нас всех объединяет. У нас же не было ничего общего, по крайней мере на первый взгляд. Только эта тоска по хаотичной возможности.
Тогда сразу возникает вопрос: почему только у нас? На разных лестницах вокруг жило еще больше народу, они тоже пользовались прачечной. Теперь график использования внутреннего помещения был составлен так, чтобы никто не приходил и не уходил одновременно с теми, кто приходил только постирать, но для объяснения этого было недостаточно. Все равно должны были возникнуть подозрения.
Я могу только строить догадки, но, возможно, эти люди не чувствовали тягу, а чувствовали скорее что-то противоположное. Если у них не было предрасположенности к другому,  то оно казалось отталкивающим. Некоторые тянутся в темные комнаты и хотят выяснить, что там такое, а другие даже не хотят думать о  том, чтобы зайти туда. Вы слышите странные звуки из тьмы? Убегайте оттуда и забудьте. Стирайте свое белье, держитесь света.
Это одно возможное объяснение. Другое возможное объяснение – это Швеция. Если где-то наклеено объявление официального вида, в котором говорится, что что-то закрыто на техническое обслуживание до дальнейшего уведомления, то так оно и есть. И нечего в этом копаться, особенно если чувствуется какой-то подвох. Главное – ты, остальные – муть, трость не забудь и с Богом в путь,  как обычно говорила моя мама.
– Итак, – сказала Эльса. – Мы все знаем, почему мы здесь. Некоторые отказались участвовать в эксперименте, и, если кто-то еще хочет уйти, возможно, сейчас как раз самое время. Мы понятия не имеем, что мы увидим. И, что может быть важнее, не знаем, что мы покажем.
Мы посмотрели друг на друга. Никто не ушел. Женщина со «Шведского телевидения» стала грызть ногти, Ларс безучастно смотрел в пол, а Петронелла обмахнула свое тело блузкой. В это время Эльса отперла дверь в душевую. Каждый из нас взял нож и вошел, и пришлось потесниться, чтобы всем хватило места.
Совместными усилиями мы отодвинули ванну с ее содержимым на полметра от стены и опустились на колени вокруг нее. Эльсе, в силу возраста, разрешили сидеть на табуретке, а корпулентное тело Петронеллы поместилось только с торца. Мы подняли ножи, и Эльса сосчитала до трех. Затем порезали себе ладони или предплечья, посмотрели друг на друга, дали крови черной массе и отправились в путь.

* * *

Еще не пришло время описать, что произошло и что мы увидели на лугу. Пока удовлетворюсь тем, что скажу: наше путешествие было значительно более продолжительным, чем обычно, – из-за большого количества крови. Также скажу, что было почти двенадцать, когда мы вернулись в душевую.
Когда часы били двенадцать, мы все были во дворе, изо всех сил обнимая друг друга: у нас, у всех семерых, струились по щекам слезы счастья. Мы онемели от глубочайшего счастья и гладили друг друга по волосам и по лицам, в то время как небо над нашими головами мерцало от вспышек и взрывов всех цветов радуги. Новый год. Новая жизнь.

По ту сторону

Вместе, быть вместе —
Нет в жизни ничего прекрасней.
Тропикос «Вместе»

Те шесть недель, которые последовали за тем, что я назвал «сбором», сохранились в моей памяти неотчетливо, как если бы кто-то взял одну из картин Иеронима Босха, «Ад» или «Рай» – все равно, – и пролил ацетон на кишащие фигуры.
Тогда искаженные фигуры растворились бы и перетекли одна в другую, так что было бы непонятно, где начинается одна и где заканчивается другая. Примерно так для меня выглядели январь и половина февраля 1986 года.

Мой блокнот для записей «Другое место»  хорошо помогает в воссоздании хронологии, но я не включал туда всего, и события в обычном мире затронуты там только в исключительных случаях. Я опишу их так, какими они представляются в этом супе с ацетоном, но не могу ручаться, что будет соблюден правильный порядок.
Некоторые события были одними из самых приятных в моей жизни, за другие мне очень стыдно. Первые связаны с лугом, а последние – с обычным миром, но обе категории событий изменили меня и в конечном счете целую нацию из-за того, что произошло на пересечении улиц Туннельгатан и Свеавэген вечером двадцать восьмого февраля, через два дня после нашего с соседями последнего путешествия.
Были ли мы тогда виновны в убийстве Улофа Пальме? Не более чем ребенок, играющий с гранатой и взрывающий себя самого и своих друзей. Тем не менее мы несли за это ответственность.  Если бы не наши действия, то этого бы не случилось. Разница есть, и я пытаюсь за нее крепко цепляться.

* * *

Сбор  – вот хорошее слово, чтобы описать тот новогодний вечер, потому что именно это и произошло: мы собрались вместе. Я вкратце воспроизведу текст из «Другого места », где процесс описан более подробно, хотя, чтобы было понятно, должен сначала сказать несколько слов как раз об этом действии: собраться вместе.
По-настоящему узнать другого человека трудно, если не сказать невозможно. Независимо от того, насколько открыто кто-то излагает свои взгляды и предпочтения, свою историю и свои страхи, сколько бы времени мы ни проводили с другим человеком, – остаются некоторые основополагающие моменты, которые передать невозможно: остается неясным, кем является  другой человек, помимо суммы своих качеств. Люди и помудрее меня пытались сразиться с этим вопросом, и он столь же сложен, сколь и банален.
Я уже описывал способность луга выявлять мою истинную сущность, мой внутренний образ. Я и понятия не имел, что возможность увидеть других людей таким же образом обернется переживанием, сотрясающим все устои. Когда читаю свою историю, такую, какой она была написана, вижу, что мотив общности  проходит красной нитью через все повествование. Человек изолирован в границах собственного разума и собственного тела и неспособен к истинной близости ни на частном, ни на общественном уровне.
Тому, кто этого не испытал, трудно понять, что может означать, когда барьеры рушатся и группа людей сближается гораздо больше, чем можно было вообразить. Это не может произойти в обычном мире, где мы надеваем маски и изменяем свое поведение в зависимости от ситуации, осознанно или нет. Даже если нам удастся отказаться от наших ролей и честно встать обнаженными друг напротив друга, наши обнаженные тела все равно не будут нашими истинными телами, они будут лишь набором костей, хрящей и тканей, которые мы получили совершенно случайно. Тела на лугу говорят о нас истину, и там может возникнуть близость, которая невозможна в обычном мире.
Возможно, немаловажным является тот факт, что все это произошло в середине восьмидесятых годов. Десятью годами раньше такие впечатления не сотрясли бы основы, но тогда индивидуализм становился господствующей нормой. Все устремились в спортивные залы и солярии, а тренер по аэробике Сусанна Ланефельт подпрыгивала на телеэкране в своих спортивных лосинах в пастельных тонах. Все должны были одеться в коричневые обтягивающие куртки и реализовать свои возможности. Ставь на себя!
Яппи принялись расхаживать по площади Стуреплан и кичиться своими «ролексами», а с кредитного рынка сняли ограничения, чтобы можно было брать кредиты сколько влезет.
Соответственно, ускорился перевод прав аренды в жилищные права, так что теперь было что купить за заемные средства. Количество членов социал-демократической партии резко упало.
В текстах песен перестали затрагиваться вопросы трансформации общества и того, что мы можем создать вместе. Вместо этого появилось много песен ни о чем.  Бездумное разбрасывание символами – и ля-ля-ля, о-о-о. В книгах, в свою очередь, говорилось в основном о фундаментальной изоляции людей в безразличном мире, а опыт совместного просмотра фильмов в кинотеатре подменялся одиноким сидением перед экраном видеомагнитофона.
Как-то так. Хотя я и не думал об этом, пока оно происходило, я не мог избежать погружения и соприкосновения с духом времени, который объявлял вне закона значимость коллектива и обращался к отдельному индивиду. В этой ситуации возможность испытать что-то совершенно противоположное, возможность быть вместе  в самом глубоком смысле этого слова дорогого стоила. Я не пытаюсь оправдываться, но все же это речь в мою защиту и призыв к пониманию. Если бы вы только оказались на моем месте! В то же время я понимаю, что это бесполезно, потому что опыт, лежащий в основе всего, невозможно передать. Это безумие, я безумен, но я все равно продолжу.
Здесь в сокращении приведены заметки, которые я сделал в первый день 1986 года.

* * *

Мы все вместе на лугу, нас семеро. Только у Ларса тело на лугу полностью повторяет его обычное тело, на десять лет моложе. Он настолько глубоко и безмолвно счастлив, что это его сильно изменило. Я чувствую его счастье и делюсь им. Такая любовь к жене, к ребенку и к самой жизни, такая хрупкая и красивая благодарность! 
Ближе всех ко мне Эльса. Я знаю, что она там есть, хотя ее совершенно не узнать. Может быть, я должен бы испугаться. Прикидываю в голове мысль: «Это ужасно», но эта мысль значит не больше, чем мысль: «Вот трава, вот небо». 
Ее тело деформировано, потому что она несет другие тела, детские тела Кожа вокруг костей висит мешками, и в этих мешках сидят дети разных возрастов. Они ползают по ее животу и груди. Одна рука становится толстой, как ствол дерева, когда ребенок залезает ей под кожу. Я вижу контуры его лица когда оно скользит вниз к локтевому сгибу. 
Дети смеются, верещат крутятся, пока двигаются друг вокруг друга под кожей у Эльсы, как щенки играющие под простыней, и тело Эльсы постоянно меняется. 
– Здравствуй, Эльса, – говорю я. 
– Привет Йон, – говорит Эльса и я могу разглядеть чью-то блондинистую шевелюру: это детская голова хихикает пытаясь вылезти через горло и затем слезть на грудь. Взгляд Эльсы скользит по моему монструозному телу, и на ее губах появляется улыбка Она говорит: 
– Вот ты какой. 
– Да, – говорю я. – Вот я какой. 
Позади нее я вижу горящего человека – Гуннара который с криками бежит по лугу. Моих ноздрей достигает запах, напоминающий аромат жареного мяса, и я втягиваю в себя этот запах, потому что он связывает меня с ним и с тем, кто он есть. 
Я так счастлив. 

* * *

Здесь я опускаю многословные описания луговых тел Оке и Сусанны. Для меня они, конечно, были существенны, но вы, читатель, не знакомы с ними в обычном мире. Может быть, будет возможность вернуться к ним позже. В настоящее время остановлюсь на том, что Оке был вариацией на тему Конана-варвара или воина из Спарты с огромным мечом. Сусанна была маленькой девочкой лет шести с симпатичным кукольным личиком и длинными светлыми волосами.
Важно, что я не только видел  этих людей и их луговые тела, но также чувствовал  их и инстинктивно знал, что они имеют в виду и хотят передать, и все это происходило одновременно. Мое внимание не скользило от одного к другому, нет, они все были со мной в одно и то же время, и именно из-за этого единения у меня перехватывало дыхание.
Хотя читатель еще едва знаком с Петронеллой, я все же хочу процитировать «Другое место»  и описание ее лугового тела, поскольку оно будет иметь значение.

* * *

Можно было предположить, что Петронелла станет хорошо сложённой кинозвездой или что-то в этом роде, точно так же, как Оке стал воином. Но дело не в желаниях, а в истинах. Мы думаем, что чего-то хотим, но на самом деле хотим совсем не этого. 
Если в обычном мире Петронелла была толстой, то там она была горой сала. Трудно понять, как она в принципе может встать, потому что ее живот свисает и покрывает ноги до колен. Она обнажена, и ее груди болтаются до пупка, как вытянутые, туго набитые мешки с салом. Кожа сияет мягкостью и здоровьем. На лице валики жира, в их слоях теряются глаза, сверкающие от радости и задора. 
Насколько я понимаю, но не могу выразить словами, она пересекла границу и стала какой-то другой, привлекательной и даже чувственной. Такой, с кем хочется быть. 

* * *

Фейерверки свелись к случайным вспышкам в небе, а мы вернулись в прачечную с красными глазами, затисканные и замерзшие. Никто ничего не сказал, потому что ничего не нужно было говорить. Оке и я откупорили шампанское и разлили его по бокалам. Мы говорили тосты, пили и сидели каждый в своем углу прачечной, измученные всей этой близостью. Даже теперь Эльсе дали стул.
После долгого периода молчания, когда все сидели, погруженные в свои мысли, которые, опять-таки, были всего лишь мыслями, Петронелла указала на футболку на стене: «Вот чего… – Она сделала движение, обведя всех, кто был в комнате. – …Не хватает».
Мы все по-своему страдали от отсутствия чувства причастности, находясь в обществе, – этого Пальме, несмотря на свои обещания, не смог излечить. Но Петронелла – больше всех. На лугу я узнал ее историю настолько хорошо, что мой мозг смог обработать ее там, где она сливалась со всеми остальными.
Она работала учительницей в школе, и обстановка там постоянно ухудшалась. Атмосфера в коллективе была ужасной, и в течение года Петронелла регулярно подвергалась издевательствам из-за своего ожирения. Она какое-то время находилась на больничном, но затем была вынуждена вернуться на работу, потому что Касса социального страхования не признала, что ее телосложение может служить основанием для отсутствия на работе.
Я знал, что у нее бывают приступы обжорства. Она могла купить целый торт «Принцесса» и, умываясь слезами, съесть его, просматривая параллельно журналы мод. Я не смог бы ее осудить, даже если бы захотел, потому что понимал ее чувства, знал ее историю и осознавал, что по-другому быть не может. Я даже не жалел ее, потому что жалость – это форма осуждения.
Точно так же я знал, что другие тоже знают меня.  Знают про детство в неполной семье, травлю и необоснованные фантазии об успехе. Знают также про кражи, ночь в заключении и тот случай с лопатой для снега и «Декоримой». Тем не менее они смотрели на меня более чем по-дружески. Если вы знаете и понимаете все о человеке, его сложно осуждать. Хорошо это или плохо – это уже другая история.
Я встал и потянулся, чтобы размять конечности, на мгновение прислонился к дверному косяку, глядя на то, что было в ванне, на нашего спасителя и наше средство передвижения. Показалось, что что-то изменилось, и я позвал Гуннара, который стоял и снимал с рук полоски обгоревшей кожи.
– Смотри, – сказал я. – По-моему, оно стало светлее.
Гуннар шагнул в душевую и наклонился над поверхностью, оперевшись руками о бедра.
– Да, – согласился он. – Да, может быть.
Другие тоже пришли посмотреть. Хотя разница была небольшой, она присутствовала. Это на самом деле было так. Черный цвет едва заметно поблек и утратил часть своего глубокого нефтяного блеска. Мы поразмышляли о причине, но так ни к чему и не пришли. Мы так много знали друг о друге и так мало – о луге.
За одним исключением: Ларс. Конечно, я видел его луговую сущность и обратил внимание на его чувства, но в то же время оставались некоторые неясности. Это было все равно что смотреть фильм на языке, который вы знаете только немного. Можно успевать следить за действием и персонажами, но мотивы их поступков иногда будут расплывчаты. Они объясняют, что происходит, но вы не понимаете, что они говорят.
Я не знал, сознательно ли Ларс скрывает какие-то аспекты себя, или это происходит внутри его личности. Среди нас он был одним из тех, кого меньше всего затронуло коллективное переживание, и хотя он участвовал в групповых объятиях, он первым из них высвободился. Сохраняя всегдашнее мрачное выражение лица, он встал, поблагодарил за прекрасный вечер и пошел к двери. Я последовал за ним во двор, положил руку ему на плечо и спросил:
– Ну, как у тебя дела?
Он был единственным, для кого этот вопрос имел смысл. С остальными я точно знал, как у них обстоят дела.
Он повернулся ко мне и сказал:
– То, чем вы занимаетесь с Томасом. Не делай этого больше, пожалуйста.
Я собирался что-то ответить, но Ларс поднял руку, чтобы заставить меня замолчать, и продолжил:
– Я хорошо понимаю, почему ты это делаешь. Естественно. Тем не менее я тебя прошу.
Независимо от того, что на моей карте Ларса оставались белые пятна, он, как и прочие соседи, был ближе ко мне, чем любой другой человек в мире, и я ответил единственным способом, каким мог тогда ответить:
– Конечно. Обещаю.
– Хорошо. Спасибо.
Он медленно пошел через двор к своей двери, и я вернулся к остальным. В прачечной мы просидели почти всю эту долгую ночь: спокойно выпили шампанского, потом продолжили разговаривать и постепенно также осушили кофейник. А нам было о чем поговорить: хотя луг и давал нам отличное представление друг о друге, это не означало, что все детали на своем месте. Оставалось много вопросов и совершенно честных ответов. Ничего другого не оставалось.

* * *

Было уже больше трех часов ночи, когда я вернулся домой в изнеможении и в эйфории. Последним, что мы решили, было то, что отныне в нашей группе можно будет самостоятельно определять способ путешествия. В одиночку, с кем-то еще или целой компанией. Мы провели последние десять минут, составляя список телефонов. Когда я вернулся домой, приклеил его скотчем к стене над телефонным аппаратом. Потом сел в кресло за письменным столом и смотрел на список. Моя команда.
Сочетание кофе и эйфории прогнало сон, несмотря на усталость. Я сидел, скрестив ноги, на полу, вытащил докторский саквояж и вывалил на пол его содержимое. Просмотрел все бумажники и кошельки. Как я уже говорил, там было шесть тысяч двести. Кроме того, там были купоны на обед на восемьсот крон и сорок долларов. Даже три презерватива, так что, возможно, еще одна часть вечеринки у кого-то в фирме не задалась. Теперь я называл это фирмой.
Я положил деньги, купоны и презервативы в ящик стола, а затем бросил все бумажники вместе с фляжками в мешок из продовольственного магазина. Слишком легко опознать. Я выбросил даже все перчатки за небольшим исключением. В конце концов пошел и опустил пакет в мусорный контейнер.
Вытащил матрас, постелил белье, закутался в одеяло и лежал, глядя на список телефонов. Моя команда, мои самые близкие люди. Я мог позвонить любому из них в любое время. В тот момент, когда я начал действительно задумываться о том, не позвонить ли кому-то, например Оке или Петронелле, телефон зазвонил сам. Я быстро встал с кровати и поднял трубку.
– Слушаю, это Йон.
– Черт побери, какой у тебя бодрый голос!
Я не получал никаких вестей от барда больше недели и думал, что он забыл или бросил меня.
– Да, – сказал я. – Сейчас все хорошо.
– Приятно слышать. Просто хочу пожелать счастливого Нового года. Я сейчас направляюсь на юг. Знаешь, как перелетные птицы.
– Да, я давно не видел тебя в туннеле.
– Разве ты не говорил мне, что Сигге пришел?
– Да.
– Но я же сейчас там не стою, дурачок.
– Но я слышал тебя в какой-то момент после…
– После чего?
– После того, как это случилось. Ты играл «Со мною всегда небеса…»
– Да, черт возьми. Это песня Сигге. Одна из многих. Застреваешь как-то. Так что теперь я направляюсь на юг, как я уже сказал. Удачи тебе.
Я не мог даже возразить или попросить его объяснить – просто сидел, прислонившись головой к трубке, когда соединение прервалось. Я слишком устал, чтобы спрашивать дальше, и если бы даже успел попросить его о чем-то, прежде чем он исчез, то это был бы совместный сон, соединенный телефонными проводами, как мы уже делали. Теперь – в последний раз. Теперь приходилось справляться самостоятельно. И в конце концов мне это удалось.

* * *

Новый год начался с того, что в десять часов утра снова зазвонил телефон и произошел еще один разговор с министром развлекательных дел. Соврав как следует, я снова упал в постель. Зыбкие воспоминания ночи струились в голове. Я уснул с улыбкой на губах и проснулся не раньше двух часов.
Я взял на себя задание, которое нужно было выполнить к пяти часам. Во время разговоров за шампанским и кофе мы, среди прочего, обсуждали вопрос о Паре мертвецов, поскольку их начинания угрожали привлечь внимание к нашей тайне. Нельзя ходить по городу и кровоточить почем зря. Пара мертвецов отказалась присутствовать на встрече, а мы почти ничего о них не знали.
Эльса сообщила об одном обстоятельстве, о котором я не знал. Если вы путешествуете по лугу достаточно близко к другому человеку, то какая-то часть одного из этих людей остается на лугу. Больше как тень, возможно, до тех пор, пока вся кровь не будет израсходована. Пара мертвецов забронировала время в четыре часа в новогодний день. Поскольку это я поднял этот вопрос, а также потому, что из моего окна была хорошо видна прачечная, я добровольно вызвался проследить за ними и попытаться разведать, чем они занимаются.
Я сварил кофе и съел пару бутербродов с плавленым сыром – восхитительных на вкус. Последний раз я ел в обед предыдущего дня, потому что «Общество паровых котлов» не посчитало нужным мне что-нибудь предложить. Снова пересчитал деньги и впервые почувствовал, что финансово обеспечен на долгий период.
Около шестнадцати часов я увидел, как Пара мертвецов зашла в прачечную. На этот раз у них на одежде не было пятен крови, но они опирались друг на друга, словно двое приговоренных к казни на пути к эшафоту. Я сел у окна и стал ждать.
После сбора у меня по-прежнему было мутно в голове, сонные мысли крутились вокруг связи между бардом, ребенком и «Со мною всегда небеса», и, возможно, я на некоторое время задремал и проснулся как раз тогда, когда дверь в прачечную открылась и Пара мертвецов перевалилась через порог во двор. Очевидно, в этот раз крови тоже не было. Лизун забрал все. Они истекали кровью на лестнице по причине каких-то своих дел в обычном мире. Я следил взглядом, как они шагают со двора к двери. В тот момент, когда дверь снова захлопнулась, побежал в прачечную.
Там все еще оставались следы вчерашнего праздника, и я быстро махнул оставленного в бокале шампанского, прежде чем открыть внутреннее помещение и войти внутрь.
Пара мертвецов вела себя небрежно. Нож не был вымыт, а на полу рядом с ванной появилось пятно крови. Когда я стоял у раковины, чтобы ополоснуть нож, дверь открылась и вошла Петронелла.
– Привет, – сказала она. – Можно с тобой?
– Естественно. Но нужно поспешить.
Сразу после этого мы встали на колени рядом друг с другом и наклонились над ванной. Я порезал предплечье ей, а она – мне. Мы посмотрели друг на друга и улыбнулись, затем опустили руки в черноту.

* * *

Первое, что я вижу, – толстая дама Петронеллы стоящая, покачиваясь, рядом со мной. Руки кажутся короткими, их отталкивает в сторону грушевидное тело. Кожа ее мерцает как если бы она была посыпана блестками. Ее здешнее совершенство не может быть перенесено в земной мир. 
Но есть и другой образ, и, к моему удивлению, он только один, а не два. Он затуманен, как пейзаж, окутанный внезапно наступившими сумерками, все движется к ночи, и скоро остается лишь тень. Мое первое впечатление было неправильным. Образ состоит одновременно из двух и в то же время остается единым – симбиоз в процессе становления. Невозможно распознать черты лиц Пары мертвецов, так как их лица слились воедино. Один сосок женщины слился с одним из сосков мужчины Другой проник в руку, которую мужчина положил ей на грудь, и сидит на его ладони как темно-красный нарыв. Она сама так глубоко засунула руку ему в горло, что его губы которые наполовину ее, сосут ее локоть. Ноги перепутались, и у них одна кожа, поэтому невозможно сказать, чья где. Пенис исчез где-то в слоях кожи. 
Они все время движутся. Мелкие-мелкие движения, подергивания и судороги – а из глоток вырываются придушенные звуки Это эротично, но за пределами того, что называют эротизмом. Мы с Петронеллой стоим рядом друг с другом и наблюдаем, как существо чернеет и становится тенью. 
Мы оборачиваемся друг к другу. Пока Петронелла ложится, я представляю свой мужской орган аномальной длины, и он позволяет мне пробраться сквозь все складки и войти Я обвиваюсь вокруг ее усыпанной звездами кожи создаю щупальца и поднимаюсь над ней, как паук, покачиваясь. 
Это не половой акт в обычном смысле, он не подразумевает наслаждения, это объединение, которое необходимо осуществить. Красавица и чудовище, Эсмеральда и Квазимодо. Или наоборот. 

* * *

Когда мы с Петронеллой вернулись в душевую, мы сидели, опершись руками на ванну, в то время как в наших телах затихало неземное наслаждение.
– Послушай, – заговорила она.
– Что?
– Ты не мог бы прикоснуться ко мне, просто… прикоснись ко мне, а?
Я подполз к ней и обнял, нежно поглаживая ее по спине, где застежку бюстгальтера скрывал подкожный жир. Она закрыла глаза, когда я пальцами пробежался по ее затылку и шее, и она была так же близка мне, как и моя собственная кожа. Пот, образовавшийся в складках под ее подбородком, также был моим потом.
– Можешь снять блузку, – сказал я. – Если хочешь. Хочешь?
– Да, конечно.
Она вылезла из своей блузки с узорами из крупных цветов, и я сложил эту блузку и положил на край ванны, после чего стал ласкать ее лицо, спускаясь ниже к красивым плечам.
– Спасибо, – прошептала она. – Как давно это было.
– Ну да. Знаю.
В ее бледных кольцах жира на животе не было ничего красивого – ни с сугубо эстетической, ни с чувственной точки зрения, ни в этом мире, ни для меня. Я вряд ли смог бы справиться с тем, чтобы заниматься с ней любовью, но это была Петронелла, одна из моих близких и любимых, которую я мог утешить своими руками, поэтому я поглаживал ее растянутую кожу, позволяя пальцам скользить по влажным складкам или поглаживать крупные бедра, пока, наконец, не поцеловал ее в щеку, и мы долго сидели, упершись друг в друга лбами.

* * *

Ты же сказал, что ты монстр. А таким не нужно понимать. Ничего. 
Как я уже говорил в начале этой части, все сходится вместе, и, возможно, отсутствие размышлений отчасти является этому причиной. Размышляя над чем-то, мы привязываем это ко времени и к себе. Возьмем для примера картину. Если вы не думаете  о том, что видите, то вы либо не вспомните саму картину, либо не вспомните, где и когда ее увидели. Продолжая метафору, моя жизнь с момента сбора стала напоминать катание на роликах по Лувру.
Все мелькает и сливается. Я знаю, что занимался любовью с толстой дамой Петронеллы под влиянием симбиотического образа Пары мертвецов, но, возможно, это случилось в другой день и при других обстоятельствах.
Я все равно буду делать все возможное, чтобы восстановить в памяти этот период. Чего я не могу сделать, так это восстановить мысли, потому что их почти и не было. По той же причине я не могу дать никаких объяснений своим действиям. Все, что я и другие делали в то время, представлялось само собой разумеющимся, и, следовательно, казалось, что думать об этом бессмысленно. Это просто случилось. По ощущениям это было правильно.

* * *

В какой-то день в начале нового года мне позвонили из полицейского управления. Ночь в изоляторе временного содержания Кронобергсхэктет и то, что этому предшествовало, принадлежали другой жизни, но правовой системе не было до этого никакого дела. В глазах госпожи Юстиции я был тем же человеком – и неделю спустя стоял перед огромными воротами здания суда.
Когда я открыл маленькую калитку в воротах и нашел кабинет E5 – а далось это мне нелегко, – в голове промелькнуло что-то из прочитанных произведений Кафки.
В той мере, в какой я все еще размышлял, я воображал нечто похожее на то, что можно увидеть в американских фильмах. Зал суда, судья на возвышении, стук молотка. Кабинет E5 оказался обычным офисным помещением, где за столом сидел маленький человечек. Казалось, кожа на лице ему мала. У него были узкие губы.
Он качался взад-вперед на большом мягком кресле, просматривал мое дело и убеждался, что все должным образом подтверждено и записано. Поскольку мой объявленный доход за предыдущий год был очень незначительным, он наложил минимальный штраф, двадцать умножить на сорок крон, и надеялся, что мой текущий доход…
Я перестал вслушиваться. На стене висела картина – хотите верьте, хотите нет – с изображением плачущего ребенка, и она заставила меня провести ассоциации с путешествием, которое я совершил с Эльсой и Сусанной несколькими днями ранее.
Содержание лугового тела Эльсы было нетрудно понять. Близости к детям и внукам было недостаточно, она хотела заключить их в себя,  вынашивать их и владеть ими, и, следовательно, ее лучшие времена приходились на время беременности. Как только дети вышли наружу, они начали отдаляться. Во время путешествия Эльса позволила детям вылезти из кожи, и маленькая девочка Сусанна кувыркалась с ними, играла с ними на лугу в догонялки, пока я испытывал другой аспект тела монстра. Я увеличил челюсти настолько, что мог хватать кричащих и плачущих детей своими щупальцами и проглатывать, чувствуя, как они брыкаются у меня внутри, опускаясь к желудку, потом выплевывал и начинал все сначала. Было весело.
– Ты слышишь, что я говорю? – Судья наклонился вперед и постучал по столу. Я отвлекся от картины и сказал, что нет, не слышу.
– Я спросил, чем ты зарабатываешь на жизнь.
Я посмотрел на судью и улыбнулся:
– Любовью и мечтами.
Что-то, чему я не мог дать определение, скользнуло по напряженному лицу мужчины, и он понизил голос и спросил:
– Ты… торгуешь собой?
Я пожал плечами. Так тоже можно было сказать о фокусах, о которых я не думал со времен «Общества паровых котлов». Судья встал и подошел к двери, запер ее и вытащил из бумажника две сотни. Положил деньги на полку с книгами по праву и сказал:
– Если это тебе поможет.
– Вы не можете просто уменьшить штраф на эту сумму?
Судья нервно рассмеялся:
– К сожалению, так это не работает.
Он захотел, чтобы я сел на его большое удобное кресло, а сам встал на колени передо мной и стал сосать. Он издавал такие звуки, как будто ему было больно, и хотел, чтобы я вцепился ему в волосы и заставлял его силой. Волосы у него были довольно жидкие, но я хватался за те пряди, которые находил. Оторвал одну прядь вместе с лоскутом кожи, он вскрикнул, но не остановился, хотя по его щеке потекла кровь. Затем я взял дырокол, который стоял на столе, и нанес ему пару ударов по голове, но даже это не заставило его сдаться. Я увидел нож для бумаг и подумал воткнуть ему в ухо, но отпустил эту мысль и позволил ему продолжать. У всех у нас есть свои фантазии, свои путешествия. Кроме того, было довольно приятно.
Когда все закончилось и он вытер губы, которые немного распухли и теперь выглядели более красивыми, я взял сотни и вышел тем же путем, каким пришел.

* * *

Несмотря на то, что я раньше говорил о приличиях, я замечаю, что в этой истории сексуальность заняла определенное место. Думаю, это связано с телесностью,  созданной взаимодействием с лугом. Когда мысли исчезли, физическое приобрело важное значение и нашло свое выражение.
Где-то через неделю после инцидента в суде мы с Оке отправились в путешествие. Как я уже говорил, на лугу он был Конаном-варваром или эйнхерием, машиной для убийства с набухшими мышцами и мощными скулами.
Если есть архетип Красавицы и Чудовища, то есть и другой, Воин и Чудовище – его-то мы и должны были прожить. Поскольку мы точно не знали, что происходит с ранениями и смертью при перемещении между мирами, Оке отложил свой меч в сторону, и я пообещал быть осторожным.
И все равно это была эпическая битва. Оке обрушивал тяжелые свинцовые удары на мою толстую кожу, пока я не схватил его за руки своими щупальцами, не опрокинул его, не представил себе зубы и не укусил его глубоко в плечо. Крови не было, и мы ужесточили нашу схватку, пока, измотанные, не оказались рядом на земле, смотря в голубое небо. Затем мы покинули луг.
Отметив, что черный цвет в ванной настолько поблек, что его уже нельзя было назвать черным, мы вышли в общее помещение прачечной и продолжили борьбу. Мы не испытывали друг к другу ни малейшей ненависти или неприязни – напротив, но мы завершили движение, которое взяли с собой с луга. Мы наносили друг другу удары, толкали друг друга на стиральные машины и стены, и при этом между нами струилась любовь.
Мы остановились только тогда, когда кровь потекла у нас изо рта; тогда мы обнялись и пошли каждый своей дорогой.
Пока еще не время рассказывать о Паре мертвецов, но они дальше всех продвинулись в переносе физического состояния с луга в наш мир. Возможно, потому, что они путешествовали вместе с самого начала и у них было больше времени, чтобы добраться до того пункта, где они находились сейчас. Подробнее об этом позже.

* * *

Эти путешествия в мир луга, который я все чаще считал настоящим, истинным миром, заняли центральное место в моем существовании, но даже на самом лугу произошло много изменений, потому что там все время бывала группа действительно близких  людей.
Я начал сопровождать Эльсу, когда она шла за покупками, помогал ей нести сумки, а потом мы пили кофе у нее на кухне, и она рассказывала, как в Стокгольме все было раньше, дополняла те воспоминания, которые я только фрагментарно получал от нее, когда мы путешествовали. Танцы на концертной площадке «Нален», лодки с контрабандистами, которые иногда продавали товар прямо с причала Стрёмкайен, трудности во времена мобилизации. Мне нравилось ее слушать.
Как я и подумал в первый раз, когда увидел, как Гуннар горит и бегает по лугу, между нашими душами возникла симпатия, несмотря на то, что мы вели совсем разную жизнь. Гуннар был дворником и выполнял разные поручения для нескольких домов, так что, пока он бродил по дворам и работал, у него сложился образ жизни, благодаря которому он всем сердцем принял Беккета. Упрямое стремление к пустоте и матовости, настолько совершенной, что она несет в себе своеобразный блеск. Тихая паника.
Все, что я знаю о Беккете, я узнал от Гуннара. Я брал у него книги, и мы вместе ходили на спектакль «Конец игры» в подвальном театре и решили, что спектакль очень плохой, потому что смертельно серьезный. Мы также пару раз играли в боулинг.
Сомнения, которые я испытал при встрече с Сусанной, почти исчезли с тех пор, как я узнал ее, и полностью пропали, когда однажды ночью она мне позвонила и попросила прийти и переночевать с ней. Не то, что вы подумали. Из-за определенного детского опыта она была асексуальной. Ее квартиру украшали мягкие игрушки, подушки и красочные плакаты. Она уснула в моих объятиях, а потом я устроился у нее за спиной и смотрел на картину: она изображала Пегаса, летящего к небу. Неделю спустя меня тоже затянула пустота, и я позвонил ей, и она пришла и устроилась сзади меня на моем матрасе.
И у меня, и у Петронеллы, и у Оке была тяга к сентиментальности: каждый субботний вечер мы собирались в квартире Оке, ели торт «Принцесса» и смотрели программу «Вот твоя жизнь». Когда Бьёрн и Бенни появлялись в программе Стиккана Андерсона под звуки хита «Ватерлоо» и когда Бенгт Вестерберг рассказывал о своем детстве, у нас выступали слезы на глазах.
Не важно, с кем и как я общался. Наше общение всегда отличалось глубиной. Мы настолько хорошо знали друг друга, что инстинктивно избегали тем для разговоров, которые могли оказаться для кого-то болезненными, и никогда не обижали друг друга. Жить с ними было все равно что носить старый любимый свитер, и монстр, который просачивался сквозь меня в мир, никогда не показывал зубы соседям. Это было хорошее время.

* * *

Как наверняка заметил внимательный читатель, был человек, который собирался вместе с нами, но затем не общался и не участвовал в общих путешествиях. Ларс. Проходили дни и недели, а он ни разу не появился в прачечной, если там был кто-то еще. Я пытался пару раз до него дозвониться, но он не ответил, поэтому однажды в начале февраля я отправился к нему.
У меня к тому времени были настолько изрезаны руки, что я иногда резал себе икры, и вот случилось так, что я почувствовал головокружение от анемии и перед глазами все поплыло. Поднявшись по лестнице до квартиры Ларса, я ощутил такое сильное головокружение, что после того, как позвонил в дверь, пришлось прислониться к стене. Я решил сделать перерыв в путешествиях на несколько дней и восстановить силы.
Дверь осторожно открылась, оттуда выглянул Ларс и посмотрел на меня. Я стоял, опустив голову, и пытался восстановить дыхание.
– Да?
– Привет, Ларс.
– Привет?..
Взгляд у Ларса был отсутствующий. Похоже, он меня не узнавал.
– Это Йон. Я живу во флигеле.
Ларс прищурился, как будто пытаясь понять, говорю ли я правду.
– Мы вместе провели предрождественский вечер в «Монте-Карло», ты и я, – я порылся в памяти, пытаясь найти что-то, что могло выделить этот вечер из ряда других. Единственным, что я придумал, было:
– Тогда еще Санта танцевал. По телевизору.
Похоже, именно эта подробность заставила его наконец вспомнить.
Глаза Ларса расширились, и он сказал:
– Йон.
– Да, именно так. Как дела?
– Отлично, спасибо.
– Могу ли я войти ненадолго?
Ларс оглянулся через плечо, как будто спрашивая у кого-то в квартире, всё ли в порядке, и только потом открыл дверь.
– Минуточку. Я должен немного прибраться.
Прихожая выглядела точно так же, как в прошлый раз, когда я там был. Точно так же. Пальто и куртки висели на своих местах, и обувь тоже стояла в том же порядке, насколько я мог помнить. Может быть, появилась какая-то новая деталь, но я не пишу картины по памяти.
Однако на кухне, где мы расположились, не нужно было особенно напрягаться, чтобы увидеть: там произошли изменения. На кухонном столе лежали четыре подарочные упаковки, ножницы, скотч, бечевка и рулон оберточной бумаги со звездами.
– Подарки, – сказал я.
– М-м-м. Не хватает только одного. Марианна пошла за ним.
– Марианна, твоя жена?
Ларс в знак согласия улыбнулся счастливой улыбкой. Если бы у меня была способность ощущать горе, со мной, наверное, это бы и произошло. Но вместо этого просто появился ком в горле, из-за чего стало трудно глотать.
– Ларс, – сказал я. – Ты никогда туда не приходишь. В душевую.
– Я там бываю.
– Ну да. Но с нами – никогда.
Ларс наклонился ко мне ближе и прошептал, как будто раскрывал секрет:
– Есть способ улететь туда… навсегда.
– Ты имеешь в виду луг?
– Луг?
Я не знал, что видит Ларс, когда путешествует. Его тело на лугу практически не изменялось. Возможно, вместо этого в его глазах все окружающее пространство выглядело иначе, поэтому я сказал:
– Другое место.
– Да. Точно.
– Хорошо. И как?
Очевидно было, что Ларс сошел с ума и почти сумел убедить себя, что живет на тринадцать лет раньше, когда Томасу исполнялось девять. Это не исключало, что он действительно обнаружил что-то, о чем стоило знать. От детей и безумцев можно услышать истину, поэтому я последовал за ним, когда он встал и пошел в прихожую.
Если Ларс и на самом деле нашел способ остаться на лугу, готов ли я повторить этот шаг? Я не знал, но это было вполне возможно. Ларс подошел к небольшому шкафу в прихожей и махнул мне, чтобы я подошел ближе. Он посмотрел на закрытую дверь комнаты Томаса и вытащил небольшую коробку. В коробке лежал револьвер марки «Смит и Вессон». Вид большого оружия в маленькой коробочке был настолько удивительным, что я смог только спросить:
– Откуда у тебя это?
– Из «Монте-Карло», – ответил Ларс, снова понизив голос до шепота. – Дорого  обошлось, – и он закрыл коробку.
– Так ты, – сказал я, – хочешь… – Я приложил указательный палец к виску, и Ларс с энтузиазмом кивнул. Это было не то решение, на которое я надеялся, и не тот шаг, который я готов был сделать, несмотря ни на что.
– Что заставляет тебя так думать? – спросил я.
– Это так. Если ты это сделаешь… – Ларс кивнул в сторону прачечной. – …там.
– Ты уверен в этом?
– Ну, уверен не уверен…
Я схватил Ларса за плечи, посмотрел ему в глаза и сказал:
– Ларс. Ты не должен этого делать. Я заберу у тебя пистолет…
Я потянулся к коробке, но Ларс отвел мою руку и внезапно заговорил как человек в абсолютно здравом рассудке:
– Это не твое дело. Тебя это не касается. Уходи.
Блаженная дымка, туманящая взгляд Ларса, пропала и сменилась искрящимся гневом. Если бы мы сейчас разодрались, он бы не отступил, подобно Оке, и добром бы это не кончилось. Кроме того, Ларс был прав. Какое мне было до этого дело? Как и все мы, он делал то, что должен был сделать: только мысль о Томасе заставила меня попытаться вмешаться. Я оставил его и пошел домой.

* * *

Возможно, вызывает удивление, что я беспокоился о Томасе, но было обстоятельство, о котором я не рассказал. Кроме соседей, в обычном мире я мог вынести общение только с Томасом и его бандой.
Я сдержал обещание Ларсу и больше не участвовал в кражах вместе с его сыном, но когда мы прикрыли эту лавочку, то отметили это, выпив пива в его любимом заведении в Старом городе. К нам присоединилось несколько его друзей-скинхедов, и мы пошли на квартиру, где была вечеринка, – вот так это было.
Как следует из этой истории, все это время я продолжал носить в себе скрытую агрессию, проекцию моей монструозной сущности в этом мире. В начале февраля я перестал ездить на метро: стремление посбрасывать пассажиров на рельсы было настолько сильным, что я боялся, что не смогу противостоять ему. Как и все остальное, это касалось бы лишь мира по эту сторону, но я все же не хотел отправиться в тюрьму за убийство.
Мне было хорошо с Томасом и его приятелями. За ними я замечал то же, и наше общение выходило несколько брутальным, что мне нравилось.
Мы частенько друг друга сильно толкали, отпускали грубые шутки, которые иногда переходили в драки, особенно если в этом был замешан алкоголь, а чаще всего так оно и было. Мы обменивались ударами в челюсть, а потом просто говорили: «Так выпьем же, сука»,  и ничего более.
Музыка, которую мы слушали, была тяжелой и претенциозной, а слова песен были преисполнены ярости. В разговорах было много гневных выпадов против всех этих подонков, которые разрушают нашу прекрасную страну. Я не особо с чем был согласен, но сама тональность мне нравилась. Появлялась также сентиментальная нотка, когда речь заходила об исчезнувших вещах и явлениях, будь то смертная казнь или маленькая дачка, куда все обычно ездили на летние каникулы.
У их банды была отличительная особенность, наверняка благодаря Томасу. Те, кто называл себя бонхедами, слушали группы «белой власти», такие как «Скрудрайвер» и «Ультима Туле», тогда как менее экстремальные предпочитали классическую музыку скинхедов, например «Мэднесс» и «Спешиалс». Это все дополнял Повел Рамель.
В спартанской обстановке квартиры с матрасами, брошенными между банками пива и бутылками из-под водки «Эксплорер», в сигаретном дыму сидит группа парней с бритыми черепами, отбивает ритм ботинками и вместе подпевает песне «Смотри, идет снег», которая гремит из проигрывателя. Большим фаворитом была песня Рамеля «Папа, я не могу расколоть свой кокос», и ни одна вечеринка не обходилась без того, чтобы ее проиграли хотя бы один раз, а лучше – несколько раз.
Случилось так, что я стал тусоваться с ними в городе, потому что наслаждался чувством опасности – а оно прямо-таки исходило от нашей группы, когда она прокладывала себе путь среди людей и кричала: «Дверь открылась! Входит мама! А орех все так же цел!»
Возможно, наша банда была еще и одной из самых мягких, потому что споры, провокации и даже драки в городе никогда не переходили в бои без правил, по крайней мере, когда я был с ними.
Через пару дней после разговора с Ларсом мы встретились с Томасом у площади Гулльмарсплан, потому что нашему – теперь общему – приятелю Палле дали вторичный контракт на аренду подвальной квартиры, и у него намечалось новоселье. Я не мог ехать на метро, и Томас заржал, когда я вылез из такси с пакетом из государственного винного магазина винной монополии с двумя бутылками – водки «Ренат» и «Фанты».
– Черт, ты прямиком из кафе «Опера», верно?
Мы медленно двигались вдоль улицы Графиквэген – я в своем бежевом пальто, с давно не стриженными и неухоженными волосами и Томас в скинхедском прикиде и с бритым затылком. Несколько раз кто-то из группировки предлагал мне побрить череп и называл меня трусом,  когда я отказывался. Кроме прочего, это был еще и вызов на драку, но я, хотя и был доволен их компанией, не хотел таким образом подтверждать свое право быть с ними. Волосы я хотел сохранить.
– Слушай, – сказал я Томасу, – я на днях встретил твоего отца.
– И что?
– И… я знаю, тебе все равно, но… – Я остановился, чтобы посмотреть Томасу в глаза, и продолжил: —…кажется, есть некоторый риск, что он убьет себя.
Томасу удалось сохранить невозмутимый вид, но я видел, как тяжело это ему далось. Что-то в его линии рта, что-то в его глазах, внезапная мягкость,  которая пронзила его, прежде чем он сжал челюсти и снова зашагал.
– И что, черт возьми, ты думаешь, я должен с этим делать?
– Ничего. Просто думал, что ты хочешь знать.
– Я не хочу знать.
– Хорошо. Забудь об этом.
Мы подошли к окнам подвального этажа, откуда доносилось пение: «Не люблю туристов! От туристов тоска!»

* * *

В середине февраля, за несколько дней до того, как мы узнали правду о Паре мертвецов, я отправился в путешествие с Сусанной. Раньше моим самым частым спутником была Петронелла, но, поскольку ее уволили с работы, она проводила дни почти исключительно в конфликтах с Кассой социального страхования и за едой. Петронелла набрала столько килограммов, что все больше походила на свой луговой образ, и редко спускалась в прачечную.
Как только я поближе узнал Сусанну, дискомфорт, который я испытал рядом с ней, сменился тревогой. Ее сущность заключалась в пустоте. Поскольку пустота сама по себе не имеет образа, невинная и чистая девочка, в виде которой она показывалась на лугу, была временным вариантом.
Из всех нас путешествия нанесли ей меньше всего вреда. С другой стороны, интенсивное взаимодействие с жизнью и своей собственной пустотой сделало ее хрупкой и по-своему неуверенной, как будто бы она медленно исчезала из мира.
Прежде чем войти в душевую, мы некоторое время постояли перед футболкой, висящей на стене. К этому моменту я знал, что это Сусанна ее повесила. Она участвовала в расследованиях Гарвардского скандала и считала, что Пальме стал таким же представителем власти, как и все остальные. Она указала на карикатуру и сказала:
– Ему можно было поверить. Что все станет так, как он говорит. Мы снова встретимся, товарищи. Общими усилиями все исправим и будем вместе. Это была мечта, которую он продал.
– Но мы  же вместе.
– Да. Но только мы. И только сейчас. Больше никто. Я думаю, именно поэтому люди ненавидят Пальме. Его избрали за мечту о единении, в которую он даже сам не верил.
– Пошли.
Мы пошли в душевую. Мы были на лугу. Мы двигались там без особого удовольствия. Я сделал радугу, а Сусанна лежала в траве и смотрела на нее. Затем она села и собрала остатки Ребуса, а я остановился и уставился на черную стену. Мы вернулись.
Радости луга утратили часть былого блеска. Всегда есть точка насыщения. То, что было в ванне, к этому времени уже так поблекло, что стало светло-серым. В сером плавали белые прожилки, так что это все больше напоминало сперму. Невозможно сказать, было ли это причиной или следствием усталости луга. На лугу все же было лучше, чем в обычном мире, где ты тащишься по жизни в поддельном теле, но разочарование снова начало нарастать.
Как будто чего-то не хватало, как будто нужно было сделать еще один шаг.

* * *

Через два или три дня после моего путешествия с Сусанной Оке обнаружил кровь. Поскольку я был ближе всех и часто сидел дома, он прибежал ко мне домой и постучал. Оке также изменился с момента сбора. Теперь он ходил в спортзал пять дней в неделю и принимал анаболические стероиды, от которых так раздулся, что ему пришлось приобрести новый гардероб. В тот день на нем были спортивные брюки и клетчатая рубашка с закатанными рукавами, так что на предплечьях были заметны вены.
Вдоль утоптанной дорожки, ведущей от прачечной к воротам, виднелись следы пролитой жидкости. Это могло быть что угодно. Кофе, растительное масло. Я собирался Оке так и сказать, но, когда он открыл дверь и указал на пол, я заткнулся. В последние месяцы я видел достаточное количество крови на различных стадиях свертывания – на коже, на плитке и цементе, чтобы понять, что собой представляет след на мраморном полу. След свежих пятен и лужиц тянулся дальше по лестнице до двери Пары мертвецов.
То, что мы не бросились сразу к их двери или не вызвали скорую помощь, кое-что говорит о нас. Первым делом мы пошли в прачечную и принесли ведро, швабру и тряпку, а затем потратили десять минут, аккуратно ликвидируя следы крови.
Когда ступеньки и площадка были вымыты, мы также протерли и убрали все в прачечной, вымыли ведро и поставили все хозяйственные принадлежности обратно, а потом пошли к Эльсе. Существовало негласное постановление, в котором говорилось, что она – первая  и ее нужно обо всем информировать.
Эльса теперь почти всегда была дома. Те изменения, которые начались с того, что она сняла фотографии со стены, продолжались, и никто больше не приходил к ней в гости. Однажды в середине января Деннис сидел у нее на коленях, и в порыве временной слабости она сильно укусила его в плечо. Он плакал и кричал, и все закончилось тем, что Эльса, желая оградить близких от себя, попросила оставить ее в покое.
Она набрала несколько килограммов, потому что почти полностью перешла на мясной рацион. В ее желании все объять было что-то от каннибализма, а пережевывание и проглатывание полусырого говяжьего филе было разумной компенсацией, раз уж человеческое мясо было недоступно.
Мы с Оке рассказали ей обо всем, что видели, и она пошла с нами к квартире Пары мертвецов. Позвонили в дверь, но никто не подошел и не открыл. Не хотелось звать посторонних, пока мы не выяснили, что произошло. Даже не надеясь, что дверь откроется, я нажал на ручку. Дверь была не заперта. Мы осмотрелись на лестничной площадке, вошли внутрь и закрыли за собой дверь.
Если бы Пара мертвецов также путешествовала с нами, я бы понял их и не отнесся бы к увиденному в квартире с предубеждением, но, когда я это все увидел, это показалось полным безумием, и я хочу предупредить чувствительных читателей.
Я рассказывал об их луговых образах – симбиозе в процессе становления. Попытка повторить то же самое в нашем мире, имея нашу плотную кожу, нашу крепкую плоть и кровоточащие вены, – это другое дело, и боль, должно быть, полностью заглушила здравый смысл.
Повсюду была кровь. Старая засохшая кровь забрызгала тканевые обои, кровь собралась на плинтусах и в углах, капли крови брызнули и попали на потолок. Пол, где мы стояли, был пропитан свежей кровью, а в квартире стоял запах мясного прилавка после отключения электричества.
Мы осторожно прошли через прихожую, избегая ступать на самые свежие пятна, и вошли в гостиную, где наши соседи сидели на белом ковре, который больше не был белым.
И у меня, и у Оке, и у Эльсы руки и ноги были покрыты более или менее зажившими ранами. Но то, что покрывало обнаженные тела соседей, нельзя даже назвать ранами. Это были порезы, как от удара топором, глубокие ранения, зияющие раны; а кожа вокруг свисала лохмотьями. По спине женщины бежал продолговатый разрез длиной в несколько десятков сантиметров, который наверняка и вызвал у нее то кровотечение на лестничной площадке. В этот разрез мужчина запустил руку так далеко, что костяшки его пальцев были видны под кожей у нее на лопатках. У него самого был огромный разрез на внутренней стороне бедра, и туда женщина засунула свою ногу. Куски мяса, которые были срезаны, чтобы освободить это пространство, свисали до колен, а его собственная нога была втиснута в отверстие на ее бедре.
Это дополнялось тем, что в узких кругах может считаться нормальным. Ее правая рука погрузилась в его анус до локтя, а его собственная почти так же далеко была засунута ей в вагину. Чтобы справиться с этими объятиями, они также сломали себе несколько костей. Одна рука женщины неестественно вывернулась, а колено мужчины согнулось в неправильном направлении. Они были залиты кровью, и картина на насквозь промокшем ковре представляла собой будто бы огромную свалку отходов человеческих тел, беспорядочно наваленных конечностей и кусков мяса.
Мы довольно долго молчали, наблюдая за слившимся воедино существом на полу. Я не упомянул о том, что оно было мертво. Пара мертвецов была мертва. То, что им удалось сделать, вряд ли было возможно без шприцев и маленьких бутылочек, разбросанных по полу. Морфин и фентанил. Они подавили физические ощущения, чтобы спокойно выполнить задуманное, и, возможно, это способствовало их смерти.
Я поднял глаза от человеческих останков и посмотрел на большой телевизор, который как-то раз помог им нести. Выключенный экран был залит кровью, а сзади тянулся шнур, который вел к видеокамере на штативе. Красная лампочка указывала, что идет запись. На стойке для телевизора находилось несколько кассет с этикетками, на которых от руки были подписаны даты.

* * *

Я поберегу нервы читателя и не стану подробно описывать содержимое кассет, но кое-что все же нужно рассказать, чтобы объяснить, что двигало Парой мертвецов.
Мы взяли с собой камеру и кассеты, потому что они могли содержать сведения, раскрывающие нашу тайну. Никто не видел, как мы вошли в квартиру, и мы решили не вызывать полицию. Надеялись, что пройдет несколько дней, прежде чем на лестничной клетке начнет пахнуть, и тогда наши следы уже могут быть уничтожены микроорганизмами. Мы надеялись на это.
Эльса не хотела видеть, что записано на кассетах, и удовлетворилась нашим с Оке пересказом. Мы пошли ко мне домой и подключили видеокамеру к телевизору, который я купил у тех, чьи записи мы сейчас собирались смотреть. Нам обоим было довольно невесело. Оке вертелся в кресле, а мои пальцы вспотели, когда я перебирал корешки кассет.
– Как поступим? – спросил я. – Начнем с самого начала, да?
– М-м-м, – сказал Оке. – Всегда ведь можно перемотать. Если что.
Независимо от того, насколько нас закалили сцены, разыгрываемые на наших глазах на лугу, это было не то же самое, что смотреть, как в нашем мире разрушаются тела. Я поставил кассету с маркировкой «28/9 – 18/10 1985».
Всегда ведь можно перемотать. Если что.
Первый эпизод был снят в душевой, может быть, в тот самый вечер, когда я пришел домой из «Моны Лизы» и услышал звуки жесткого секса. Лучшего описания и не требуется. Жесткий секс – женщина склонялась над ванной, а мужчина лихорадочно входил в нее сзади. Я почувствовал, что немного напрягся, и избегал смотреть на Оке. У женщины кровоточили кончики пальцев, иногда она опускала их в ванну, и ее тело безжизненно повисало в руках мужчины.
Точно так же продолжалось много дней и только в исключительных случаях – в прачечной. Он также начал практиковать с ней анальный секс, а она засовывала пальцы ему в анус и в рот. Это было так однообразно, что я быстро промотал пленку, не вызвав возражений у Оке. Сменил кассету, и только на следующей, снятой в середине декабря, все начало серьезно ухудшаться.
К тому времени их секс стал каким-то отчаянным и вызывал больше разочарования, чем удовольствия. Затем они начали резать себя. Сначала наносили только незначительные раны, которые можно было очистить и оставить открытыми. Лица искажены, кровь течет по конечностям. Затем – большие раны, куда можно было засунуть пальцы. Даже когда они задыхались от боли, их лица были озарены светом умиротворения.
Возможно, именно тогда они поняли, что на самом деле делают, какова цель  их начинания. До этого они руководствовались тем же неосознанным чувством, которое подмывало меня, например, столкнуть людей на рельсы. Теперь они знали, для чего это все. 
Особенно тяжело стало на все это смотреть, когда они начали использовать болеутоляющие, что позволило зайти намного дальше. Уже когда мы смотрели кассету с маркировкой «18/12-85 – 10/1-86», я взглянул на Оке, который съежился в кресле, и быстро промотал определенные фрагменты. В разрезах шириной в несколько сантиметров начала появляться плоть, кожа отслаивалась, оголяя нервы.
Оке тихо попросил:
– Может быть, достаточно, а?
Я выключил видеокамеру, и мы долго сидели, глядя в черный телевизионный экран, пока я не сказал единственное, что смог придумать:
– Вот и такое бывает.
– Да уж, черт возьми, – вздохнул Оке. – А потом они сидели и смотрели  все это.
– Да, по своему большому телевизору.
Мы снова замолчали. Я провел пальцами по кассетам, которые должны были исчезнуть. Это свидетельство их подлинных желаний и тоски, скрытых под маской бесстрастного поведения. За пределами луга людям очень трудно понять себя.

Вечером я посмотрел последнюю запись, которая оканчивалась часом тишины, а потом в кадре появились я, Оке и Эльса, и камера постепенно выключилась.
Будет ли понятно, если я скажу, что безупречно слившееся существо на полу в своем мертвом покое было по-своему красиво? Однако процесс, ведущий к этому, никакой красотой не  обладал, и пришлось выйти в туалет, где меня вырвало, прежде чем я смог досмотреть. Как ни парадоксально, все это стало более реальным, когда было снято на равнодушную неподвижную камеру, чем когда я был в комнате. Приходилось пару раз закрывать глаза, когда они изо всех сил пытались создать то, что человек создать не может.
Из всех возможных причин именно передозировка морфина казалась наиболее вероятной причиной их смерти. Они накачивали себя все больше и больше, чтобы выдержать то, что уже сделали, и двигаться дальше. Не успели сказать друг другу ни слова, когда это произошло, но, когда приблизилось время их последнего сна, они смотрели друг другу в глаза и улыбались друг другу любящей улыбкой. Они сделали то, что сделали, или, по крайней мере, сделали все, что могли. Теперь наши труды закончились, так что спи спокойно, мой друг. Если бы это зрелище не было так отвратительно, оно даже могло меня захватить.
Это может показаться абсурдным, учитывая то, что я уже написал ранее, но, когда я закончил смотреть запись, меня впервые пронзила мысль: луг опасен.  От этой мысли я перешел к мысли о Ларсе. Уже в новогодний вечер части его личности были скрыты от меня, и, например, револьвер стал для меня неожиданностью. Судьба погибшей пары показала, насколько далеко луг может нас завести.
Было уже двенадцать, когда я поднял трубку, но я знал, что Томас тоже обычно полуночничает. У него часто возникали проблемы со сном. Он ответил только после третьего гудка. После нескольких вступительных фраз я сказал:
– Слушай, я уверен, что твой отец убьет себя.
– Ну а что, черт возьми, я должен с этим делать?
Я не рассказал Томасу всего, что знал о Ларсе, потому что это могло выдать секреты. Просто в общих чертах говорил о том, что он тоскует. Теперь я вступил на еще более опасную почву и сказал:
– Все, что он делает, связано с тобой. Он пытается вернуть минуты, которые вы переживали вместе. Твой девятый день рождения.
На несколько секунд повисла пауза. Возможно, Томас пытался вспомнить этот момент или просто осмыслить, что я только что сказал. Я почувствовал, что его тон немного смягчился, когда он спросил:
– О чем ты говоришь? Как он может это вернуть?
Я нашел нейтральный ответ:
– Он думает, что может. Думает, что всё в порядке. Купил все, что у тебя было. Твои подарки. Все. И планирует покончить с собой, когда все окажется на своих местах.
– Что это, черт возьми, за идея? Как он это только вообще придумал?
– Не знаю. Он так ужасно по тебе скучает.
– Он не хочет ничего знать обо мне.
– Думаю, что ты неправ, и думаю, что ты должен его навестить. Я могу пойти с тобой.
– Почему ты о нем беспокоишься?
Ответ, который я дал, несколько удивил бы меня всего несколькими месяцами ранее:
– Потому что я беспокоюсь о тебе.
У Томаса никогда не было привычки объяснять свое поведение или свои решения, и поэтому он неожиданно и совершенно естественно сказал:
– Я приду завтра в семь.
– Отлично. Увидимся.
– Спокойной ночи, ублюдок.

* * *

Я все еще хорошо спал в ту ночь. То, что я писал о трудностях сна, перестало быть актуальным с тех пор, как я начал путешествовать. Если у вас на физическом плане все в порядке, то, скорее всего, заснуть вам не дают мысли. Поскольку я перестал думать о себе и своих недостатках, сон обычно приходил быстро.
Я начал день с того, что пошел к Эльсе и кратко пересказал, что видел на пленках. Мы договорились, что их надо будет уничтожить, и я взял на себя обязательство позаботиться об этом.
Когда вернулся домой, сел на пол перед телевизором. Взял одну из кассет и отогнул защиту на внешней стороне, после чего начал вытягивать пластиковую ленту с магнитными канавками. На это потребовалось больше времени, чем я ожидал, и когда я вытащил ленту полностью, на полу лежала гора пленки. Я взялся за следующую. Потом за следующую.
Я ненадолго остановился перед тем, как взяться за первую кассету, вспоминая, как похолодели мои члены, когда я наблюдал за сценой в душевой. Посмотрел на кассету, на стол. Это было слишком опасно. Эту пленку я тоже уничтожил – и гора стала еще больше.
Наконец я нажал кнопку «Eject» на камере и вынул последнюю пленку. Ее я тоже подержал в руках некоторое время. Не то чтобы я хотел увидеть это снова, нет, уважение к усилиям Пары мертвецов – вот что остановило мою руку. Они пострадали за свое дело, и в качестве доказательства для тех, кто остался, оставили пленку. Я хорошенько подумал. Тем, кто остался, нельзя было показывать эту запись, здесь она была просто доказательством,  и на записи были мы с Эльсой и Оке. Я с усилием, так что заскрипели катушки, вырвал пленку и бросил ее в кучу. После этого запихнул весь этот салат из пленки в пакет из магазина.
На кладбище святого Юханнеса было пусто, и я вывалил кучу пластиковых петель в угол между лестницей и стеной. Смял газету, которую взял с собой, положил ее в кучу и поджег. Подождал, пока не убедился, что пленка занялась, и ушел. Когда вышел на улицу Дёбельнсгатан, обернулся через плечо и увидел столб черного дыма, как от жертвенного костра, взмывший рядом с витражными окнами.

* * *

Почему ты беспокоишься?
Я не знал точно, почему сунул свой нос в отношения между Томасом и Ларсом. То, что я сказал Томасу, было правдой: я беспокоился о нем. Но не так сильно. После разговоров с Ларсом я также беспокоился и о нем, но в нашей компании оставались другие, которые были для меня важнее, потому что я путешествовал с ними, проводил с ними время.
Может быть, это было связано с моим собственным отцом. Они с матерью расстались, когда мне был год, и с тех пор у нас были только случайные контакты. Я приезжал к нему в Сёдерсвик один или два раза в год, а иногда он приезжал в Блакеберг. Визиты становились все реже по мере моего взросления, и с тех пор, как я переехал в город, мы не виделись и не перезванивались. Обычно он приезжал в Блакеберг на мой день рождения, и у меня остались приятные воспоминания о девятом или десятом дне рождения, когда я получил от него в подарок пишущую машинку, которую потом два года использовал для ведения дневника.
Может быть, это было связано, а может, и нет. В любом случае, было глупо, что Томас и его отец так удалились друг от друга, притом что, как я понял, с обеих сторон было стремление к чему-то другому.
Когда Томас постучал в мою дверь в десять минут седьмого, у него в руках был пакет из государственного винного магазина.
– Папаша любит виски.
– Да, знаю. Мой тоже…
То, что Томас сделал такой примиряющий жест и сходил в винный магазин, было хорошим знаком, все было лучше, чем я думал. Из этого могло бы выйти что-то хорошее. Было бы неплохо столкнуться с чем-то хорошим после переживаний последнего дня. Мы пошли в подъезд к Ларсу, к счастью, это был не тот же подъезд, где жила Мертвая пара. Я, наверное, по-настоящему почувствовал бы зловоние, даже если бы его не было.
Томас разогрелся парой глотков из бутылки и был в хорошем настроении. Когда мы поднялись по лестнице, он спросил:
– Так ты, значит, сын алкоголика?
– С чего ты взял?
– С того, как ты сказал «мой тоже». Может быть, поэтому ты больной на всю голову. И голубой.
– Все может быть.
Томас быстро посмотрел на меня:
– Ты ведь на самом деле не голубой?
– Думаешь, я бы тебе тогда сказал?
– Может, ты в меня влюбился.
Мы стояли за дверью Ларса. Я заглянул Томасу в глаза.
Его взгляд блуждал туда-сюда. Я медленно сказал:
– Томас. Я в тебя не  влюбился.
Томас заржал и хлопнул меня по плечу, прежде чем позвонить в дверь. Только когда услышал звук звонка, который был ему знаком с детства, он, казалось, осознал странность ситуации. Посмотрел на меня и сказал:
– Слушай, а ты  здесь что делаешь? На самом деле?
Я пожал плечами. Как я уже сказал, я сам не был уверен. С тех пор, как в канун Нового года я дал Ларсу обещание, я чувствовал себя некоторым образом в ответе,  и, возможно, это было частью уравнения.
Дверь приоткрылась, и Ларс выглянул наружу. Как и в прошлый раз, ничто в его взгляде не указывало на то, что он узнал меня, и, что еще хуже, казалось, он не узнал Томаса. Ларс сказал:
– Да?
Томас потянул на себя дверь, так что она распахнулась, и помахал пакетом:
– Привет, папа! Вот и мы с выпивкой!
Ларс попятился в прихожую и испуганно посмотрел на нас. Томас справился со своей неуверенностью так, как это часто делают люди, – проявил еще больше напористости. Он схватил джинсовую куртку с подкладкой, которая когда-то ему принадлежала, и сказал:
– Ну, я слышал, ты сейчас тут собираешь музей.
– Не трогай эту куртку! – крикнул Ларс.
– Что это, черт возьми, с тобой? Это моя куртка. Раньше была, когда мы гуляли с тобой по лесу. Помнишь?
– Я не знаю, о чем ты говоришь.
Я выглянул на кухню, где были сложены стопкой пять подарочных упаковок: последняя была больше остальных, и я подозревал, что это и есть тот самый легендарный замок, о котором говорил Ларс. Тот, который они собирались строить вместе.
Улыбка Томаса стала напряженной, он шагнул к Ларсу, развел руками и сказал:
– Это я, Томас. Твой блудный сын.
Ларс отступил назад и покачал головой, указывая на закрытую дверь спальни:
– Мой сын спит там, и вы разбудите его своим шумом.
Взгляд Томаса потемнел, и на его лице появилось выражение, которого я никогда раньше не видел и которое он вряд ли хотел демонстрировать кому-либо. Горе. Всепоглощающее, абсолютное горе. Он опустил руки, с него спала вся веселость, и он сказал:
– Пап, прекрати это немедленно. Я стою здесь. Твой сын. Я здесь сейчас с тобой.
Ларс покачал головой еще более отчаянно.
– Моему сыну сегодня девять лет, и мы сейчас же пойдем к нему с подарками. Я не знаю, почему вы хулиганите и вваливаетесь ко мне, но теперь вам нужно уйти.
Момент слабости Томаса миновал. Он сжал челюсти и кулаки и пошел на отца, но прежде, чем он приблизился к Ларсу, тот вытащил ящик и поднял револьвер. Направил его на Томаса и скомандовал:
– Убирайтесь отсюда! Немедленно! Никто не испортит день рождения моего мальчика!
Томас остановился. Он не мог не заметить безумие и гнев во взгляде Ларса. Я сжался, ожидая выстрела, но, к счастью, Томас, несмотря на свое отчаяние, смог почувствовать то же, что и я. Он поднял руки и отступил.
– Хорошо, – сказал он. – Хорошо, папа. Пусть так.
Ларс шагнул к нам, и ствол дрожал в его руке, когда он держал оружие:
– Вон! Убирайтесь!
Мы пятились назад, пока не дошли до двери и вышли на лестничную площадку. Прежде чем Ларс закрыл дверь и запер ее на замок, он взглянул на дверь спальни, как будто хотел убедиться, что весь этот шум не разбудил его обожаемого ребенка.

* * *

Прежде чем последовать за Томасом на улицу, я сходил к себе домой и натянул свою старую куртку. Было невероятно холодно, и мы брели с опущенными головами вдоль улицы Туннельгатан к площади Норреанторгет. Там уселись на погрузочную платформу продуктового магазина и стали пить виски прямо из бутылки, передавая ее друг другу.
– Прости, – сказал я. – Я действительно думал, что если он тебя увидит…
– Заткнись и пей, – бросил Томас, протягивая мне бутылку.
Я не предпринимал дальнейших попыток поднять эту тему. Мы сидели молча и наливались виски. В какой-то миг в памяти всплыл тот момент перед дверью Ларса. Может, ты в меня влюбился.  Странные слова, да и его удар по моему плечу был немного… неестественным?
У меня вообще не было таких чувств к Томасу, но если у него они по отношению ко мне имелись, то его бы расстроило осознание того, что он их раскрыл, пусть неоднозначно и всего на мгновение.
Вокруг Томаса как будто висела черная туча, когда он ожесточенно надирался из бутылки. Я держался как мог, надеясь, что выпивка позволит нам поговорить. Черт возьми, как плохо все обернулось. Ларс все-таки окончательно погрузился в свои воспоминания, и ничто, казалось, не могло вытащить его оттуда. Возможно, именно сейчас он готовился умереть? Может быть, но я ничего не мог с этим поделать.
Когда содержимого в бутылке почти не осталось, а мы так и не сказали друг другу ни слова, мое настроение также стало мрачным. Чертов Ларс и чертова Пара мертвецов, чертов луг и чертова жизнь. Все более мрачные мысли кружились в голове, неумолимо утекая в черную дыру.
Бутылка была выпита до дна, и тогда Томас внезапно отбросил ее в сторону, так что она треснула, скатилась с погрузочной платформы и покатилась в сторону улицы Барнхусгатан. На фоне света от витрины магазина я увидел одинокий силуэт. Туда-то и направился Томас, а я последовал за ним.
Через несколько шагов я заметил, что у мужчины, к которому приближался Томас, были курчавые черные волосы. Он шел к нам спиной, а когда услышал, что мы приближаемся, обернулся, но было уже слишком поздно. Ботинком со стальной подошвой Томас пнул этого мужчину под колени так, что тот упал на землю.
– Чертова обезьяна! – закричал Томас, пиная мужчину в живот, так что он согнулся. – Черномазый ублюдок! Следующим ударом он разорвал кожу на лбу у мужчины, из-за чего на грязный снег брызнула кровь.
Мысли упали в черную дыру – и тьма повисла перед глазами. Я ударил ногой и попал мужчине по затылку, отчего его курчавые волосы прочертили по снегу борозду. Он поднял руки, чтобы защитить голову, а мы продолжали бить его ногами.
Через некоторое время мы начали петь: «Папа, я не могу расколоть свой кокос», продолжая пинать мужчину по рукам, чтобы он не мог защититься и мы смогли расколоть этот чертов орех.

* * *

По улице Барнхусгатан ехало такси, и свет его фар заставил меня прийти в себя, прежде чем мы с Томасом преуспели в нашем намерении. Мужчина все еще пытался закрывать руками голову, но я уже потянул Томаса за собой. Мы пересекли темную парковку и улицу Туннельгатан. Я обернулся и увидел, что таксист остановился и вышел к лежащему человеку. Затем мы снова побежали.
Только оказавшись на улице Кунгсгатан, мы перешли на шаг и продолжили путь через площадь Хёторгет, где спрятались за скульптурной группой «Орфей», чтобы переждать, пока у нас перестанет колотиться сердце. У водителей такси была радиосвязь, и полиция могла найти нас в любое время. Томас стоял, опираясь руками на бедра, перевел дыхание и сказал:
– Черт возьми.
– Да. Черт возьми.
Именно в этот момент меня озарило. Возможно, это было связано с тем, что я не путешествовал уже целых четыре дня и влияние луга на меня было необычно слабым, но в эту минуту возле «Орфея» я осознал, что со мной случилось.
Всего несколько месяцев назад я встретил там Софию. Хорошая и милая девушка, с которой мне было бы очень хорошо, если бы я приложил немного усилий. У меня была работа в «Моне Лизе», я любил свои фокусы и с уверенностью смотрел в будущее. Я отдал все это в обмен на другое  – и теперь вот стоял здесь и прятался вместе со скинхедом, после того как чуть не убил другого человека. Луг был не просто опасным – он приносил несчастья.
Я снял куртку, накинул ее на скульптуру у ног Орфея, сказал: «Пока, Томас», – и пошел не оборачиваясь по направлению к площади Сергельсторг.
Я едва ли понимал, что делаю, и действовал только в соответствии с инстинктом беглеца. Я пошел в кинотеатр «Сергельтеатерн», где только что начался «Рокки 4». Купил билет и сел в задний ряд большого темного салона. Я не следил за сюжетом, только понял, что там люди избивают друг друга, а я ничего этого видеть не хотел, поэтому сидел, устремив взгляд на пол, и позволял времени проходить, а следу за собой – остывать.
Теперь, когда все прояснилось, я ужаснулся тому, что же со мной стало. Монстр. Банальный бытовой монстр, просто плохой человек. Я видел, как от наших пинков голова темнокожего мужчины дергалась взад-вперед на снегу, как его беззащитное тело сжалось, приняв положение плода. Как я хотел разбить ему голову, увидеть, как она расколется! Монстр.
Когда фильм закончился, я пошел к дому, не беспокоясь о том, ищет ли меня полиция. Я бы не сдался сам, но было бы неплохо, если бы меня арестовали. Вернуться в камеру, подальше от луга.
Я прошел мимо «Орфея» и увидел, как рукав моей куртки торчит вверх у постамента одной из сильфид. Опустил руки в карманы брюк, съежился и пошел дальше домой. Думаю, я никогда больше не ненавидел себя так, как во время той короткой прогулки.
В «Декориме» установили новую витрину, дизайн которой был посвящен тому, как писать автопортрет. На мольберте стояло зеркало, в котором можно было увидеть себя. В зеркале отражался я, обхвативший себя руками, и трудно было представить себе кого-то, менее достойного автопортрета.
Мысли, которые меня не преследовали уже несколько месяцев, продолжили свой навязчивый бег, и, когда я вошел к себе домой, меня настолько захватила ненависть к себе, что я едва мог дышать. Если бы под рукой был револьвер, вполне вероятно, я воспользовался бы им, чтобы вычеркнуть себя из этого мира. Вместо этого, как это часто бывает, я нашел убежище в музыке.
Последний сингл «Депеш Мод», «Stripped», появился неделю назад и только-только оказался в демонстрационных ящиках с пластинками, а я уже успел сходить и украсть его, после чего прослушал много раз. Пластинка уже была в проигрывателе, поэтому я его включил и опустил иглу.
Когда я сел на пол перед динамиками, то почувствовал, что некоторые мои метания подуспокоились, и замер под ритм, похожий на сердцебиение, который, как я знал, был звуком замедляющегося мотоциклетного мотора. Дэйв Гаан пел, а я слушал. Тяжелое, грустное настроение песни усиливалось достаточным количеством моего собственного мрака, чтобы казалось возможным жить дальше, по крайней мере, на тот момент.
Когда настроение у человека кидает из крайности в крайность, будь то радость или отчаяние, он часто интерпретирует тексты песен таким образом, будто в них речь идет о нем. «Stripped» была песней про меня. Про меня и моих соседей.

Take my hand, come back to the land
Where everything's ours, for a few hours.

Гаан пел о луге, и, хотя я знал, что преувеличиваю, я слушал песню, как будто мог найти в ней решение. Снова и снова слушал, свернувшись на полу и сложив руки на животе.
Как бы я ни боялся своих действий и того, чем я стал, было невыносимо думать, что я больше никогда не увижу луга. Никогда больше не постою под этим небом и не почувствую волшебную и сладкую истину в теле, которое вместо того, чтобы быть заколдованным существом в сверхъестественном мире, превращается в растерянного молодого человека в тесном темном дворе. У меня уже началась ломка, и она приняла форму обжигающего шара в животе, из-за чего на глаза выступили слезы.
Это невозможно. Я не могу. Я должен. 

* * *

Было уже больше двенадцати, и я прослушал «Stripped» еще раз, но вдруг через жалюзи заметил движение. Встал на ноги, покачнулся, все еще пьяный от виски, и приблизился к окну настолько, чтобы снова увидеть дверь в прачечную. Пару раз моргнул, когда внутри зажегся свет. Понадобилось несколько секунд, чтобы в панике найти ключ, прежде чем я бросился к двери и без ботинок побежал вниз по лестнице.
Несмотря на намерение отказаться от всего, что было связано с душевой, я не мог сидеть спокойно и ждать, пока Ларс покончит с собой. Он был раздет и держал в руках револьвер.
Возможно, сожаление по поводу того, что я совершил накануне вечером, заставило меня почувствовать необходимость вмешаться. Если бы я смог спасти Ларсу жизнь, это была бы некоторая компенсация. Я побежал через двор в носках, и утрамбованный снег щипал мои ноги, как будто пытаясь остановить меня. Я подошел к двери и повозился с ключами, прежде чем сумел открыть.
Дверь в душевую была нараспашку. Ларс вошел в ванну и опустился в нее так, что бело-серая масса доходила ему до нижних ребер. Она самостоятельно двигалась, и тонкие язычки массы бегали по его коже, как пальцы.
– Ларс, – сказал я, подойдя к нему. – Ларс, подожди. Это не сработает.
– Что ты об этом знаешь? – спросил он, поднимая пистолет к виску.
Я уже был на пороге и сказал:
– Это ненастоящее. –  И протянул руку, чтобы забрать у него оружие.
– Другого нет. – Ларс спустил курок.
Несколько вещей произошло за несколько секунд. Звук выстрела, оглушивший меня, эхом разнесся по комнате, языки пламени вырвались из ствола револьвера. Голова Ларса отлетела в сторону, кровь и мозг брызнули на плитку, а его тело упало назад и исчезло, а я почувствовал жгучую боль в правой руке.
Пуля прошла сквозь голову Ларса, попала в стену, отрикошетила и разорвала мягкую кожу между моими большим и указательным пальцами. Из-за шока от выстрела и неожиданной боли я оступился и споткнулся. Пока я смотрел, как револьвер выпадает из рук Ларса в ванну, я сам погрузил свою окровавленную руку в эту массу, похожую на сперму, масса немного отпружинила, как кожа, и я перенесся на луг.

* * *

Первое, что я вижу, это Ларс, лежащий у моих ног. Кожа над его правым виском обожжена, а пулевое входное отверстие выглядит как более темное пятно на темном фоне. Он лежит лицом в профиль, поэтому мне не видно въходного отверстия. 
Обнаженное тело неподвижно. Раны и порезы бегут по его рукам. На левом безымянном пальце сияет дедушкино обручальное кольцо. Его рот открывается, и я вижу несколько золотых пломб. Револьвера здесь нет должно быть, остался в ванне. 
Вид обычного обнаженного тела Ларса на лугу ощущается как какой-то перекос в структуре существования. Тем не менее замечательно снова оказаться в своем настоящем теле. Я вытягиваю щупальце и делаю движение, которое заставляет Ларса парить в полуметре над землей. Кровь течет из его головы и неестественно быстро всасывается. Трава и земля пьют. 
Перекос увеличивается, это все равно что находиться на лодке, которая начинает крениться. Атмосфера луга меняется, и я знаю, почему. Ларса не должно быть здесь. Смерти не должно быть здесь. 
Мрачная темнота на горизонте начинает мерцать, отражая монохромный свет неба, и я вижу движение далеко в траве, движение, которое становится ближе по мере роста стены. 
Только когда это оказывается в ста метрах от меня, я начинаю понимать, что это такое. Это не стена, которая растет это облако, которое из нее выпирает Из облака падает дождь, который притягивается ко мне. Я бегу и успеваю отбежать от Ларса на пятьдесят метров, когда дождь достигает его. Капли падают ему на кожу и прожигают дыры, увеличивающиеся на его теле. Он распадается и пропадает. 
Я мечусь. Черная стена наступает от горизонта по всем направлениям Луг сжимается, втягивается в себя. Потом дождь попадает на меня. 
Я успеваю почувствовать, как первые капли прожигают мою толстую кожу, и вижу, как красный дым смешивается с черным, после этого меня выдергивает обратно – и я оказываюсь в душевой, стоя на коленях у ванны. 

* * *

Запах горелого мяса проникает в ноздри, а в теле такие ощущения, как будто я катался по крапиве. Белое вещество в ванне стало настолько твердым по своей структуре, что напоминает сало. Когда я нажал на него здоровой рукой, оно не поддалось. Ларс исчез, его засосало в белизну, он пропал из этого мира. Я опустился на пол и прислонился лбом к краю ванны.
Это заканчивается. 
Я не понимал, как возник луг, но знал, что его конец уже близок. Хаотичная возможность снова станет невозможной, одновременно с тем, как лизун отвердеет и дверь закроется. Стена тьмы росла, а горизонт сужался. Вскоре ничего не останется. Это место снова настолько увлекло меня, что осознание вызвало горе, которое меня парализовало. Я мог только сидеть, уперевшись лбом в эмаль, и оплакивать все.
Это заканчивается. 
При взгляде назад это может показаться преувеличением, но мое горе было таким глубоким, как будто я видел, как угасает любимый человек, уходит в смерть и уносит с собой будущее. Ничего не осталось. Я посмотрел на стену, заляпанную мозгами Ларса, на свои пустые руки, покрытые порезами, и продолжил плакать.
Потащился домой через двор и упал в свое конторское кресло. Снова почувствовал сильное желание убить себя. Револьвер выпал из руки у Ларса перед тем, как он оказался на лугу, и, вероятно, еще был в ванне. Это был вариант. Все что угодно было лучше, чем пережить ночь.
Вычеркнуть себя из этого мира. 
Показалось, что я не справлюсь. Тем не менее я сел на стул и полчаса смотрел в стену. Потом встал и промыл рану моющим средством в раковине, прежде чем скрючиться на полу, не доставая матрас. Тело несколько раз содрогнулось в конвульсиях, и я уснул.
Не могу поклясться, что то, что произошло дальше, не было сном. Я был в таком душевном раздрае, что по сравнению со мной Раскольников представлялся абсолютно здравомыслящим человеком. Я проснулся на полу оттого, что обожженная кожа причиняла мне боль, когда я переворачивался. Я не знал, день сейчас или ночь, не знал, в каком мире я нахожусь. Единственное, что указывало на то, что я бодрствую и являюсь настоящим, – боль в руке и жжение кожи. Я сел и уставился в темноту.
Не знаю, как все прошло, но через мгновение я оказался на улице. Есть ли на мне верхняя одежда? Обувь? Не могу сказать, я вижу картины, как будто я незнакомец, выглядывающий из собственный глаз. Снова идет снег. Темно. Полова болит, и, когда я прижимаю кончики пальцев к вискам, замечаю, что надел налобный фонарик.
Только тогда я понимаю, что делаю. Шаг за шагом иду по Лунтмакаргатан и поворачиваю направо на Туннельгатан. В ресторане «Богемия» выключен свет, он пуст. Я не чувствую холода в ступнях, поэтому, наверное, на мне все же надеты ботинки. Двигаюсь к Брункебергскому туннелю.
Снег заглушает все звуки, или просто нет звуков, которые можно было бы услышать. Пород приглушен, все движения замерли. Нет ни единого следа на слое снега, который покрывает лестницу, ведущую к улице Дёбельнсгатан. Я моргаю от снежинок, попадающих в глаза, и зажигаю фонарик. Конус света пронизывает снег и освещает стеклянные двери туннеля.
Ребенок стоит там вместе с тигром, как будто они ждут меня. Я подхожу ближе. У ребенка поднят воротник и опущена голова, только когда я оказываюсь совсем рядом с ним, он поднимает глаза и жмурится от света.
Между нами не больше полуметра, и, хотя стекло грязное, я ясно вижу лицо ребенка. Пошатываюсь и хватаюсь за кирпичную стену. Лицо больше похоже не на лицо, а на плохо заживший шрам.
Через все лицо идет разрез в форме косого креста, X, от левого виска до правой челюстной кости и от правого виска до левой челюстной кости, таким образом, шрам разделяет лицо на четыре части. Глаза в двух разных частях, а рот в третьей. Спинка носа повреждена – там, где линии пересекаются. Кто-то сделал этот разрез с чудовищной силой. Я больше не могу смотреть, и когда опускаю глаза, снег приближается слишком сильно, и я понимаю, что упал на колени.
Сквозь стекло слышу, как ребенок мурлыкает: «Со мною всегда небеса». Звук удаляется, когда он уходит по туннелю, но я не поднимаю глаз. Рисую пальцем крест на снегу, а брюки намокают на коленях.

* * *

Когда я проснулся в середине дня, то обнаружил, что лежу на полу у себя дома. Ночью я, должно быть, замерз, потому что натянул пальто. Брюки на коленях были влажными, и события ночи, вероятно, произошли в одном из миров или на границе между ними.
Рана на правой руке покрылась тонкой корочкой, а левая рука болела, потому что я на ней лежал. Пыль с пола щекотала нос, я сильно чихнул, и чихание отдалось в голове. Это заставило меня выпрямиться.
Это заканчивается. 
Кожа на шее и спине натянулась, когда я обхватил руками колени и подтянул их к подбородку. Я все время чувствовал себя несчастным, а утешение луга должно было исчезнуть – для меня, для всех нас. Вскоре останется только февраль. Февраль и плоские, серые дни, через которые надо себя тащить.
Меня знобило, а я сел в кресло и потратил полчаса, обзванивая соседей у них дома или на работе. Рассказал им, что случилось с Ларсом и что случилось с лугом. Что проход закрывается или уже закрылся. По результатам нескольких разговоров между нами было решено, что мы встретимся в семь часов вечера для последнего путешествия, если это будет возможно.

* * *

Я сидел в кресле, накинув пальто, чувствовалась тяжесть и пустота. Сердце глухо билось, как пульс в музыке «Stripped». Все в моем доме было затронуто неизбежным прощанием, и я нашел убежище на улице. Проглотил две таблетки альведона и надел под пальто два свитера. Когда вышел из подъезда, принюхался, чтобы уловить трупный запах, но нос был забит из-за пыли и начинающейся простуды. Я ничего не почувствовал и вышел через ворота.
Было двадцать шестое февраля, и зима удерживала власть над Стокгольмом. Но воздух был влажным, и облако выхлопных газов висело низко над улицей Свеавэген, когда я свернул с улицы Туннельгатан, проигнорировав призывную витрину «Декоримы».
Я шел, опустив руки в карманы и вдыхая выхлопные газы. На мгновение перевел взгляд на витрины магазинов, некоторое время постоял у «Касабланки», где посетителей соблазняли арендой видеомагнитофона и двух фильмов за сто крон. Меня это не привлекало, я уже достаточно повидал, и меня внезапно посетило желание вытереть лицо грязным снегом. Вместо этого я пошел дальше.
Через сотню метров остановился перед магазином с пластинками секонд-хенд. Запись, которую я знал с детства, стояла в витрине магазина, и в животе засосало, когда на меня блаженно взглянул Ян Спарринг. Расстегнутая черная рубашка и пиджак точно такого же цвета, что и мое пальто. Ян Спарринг поет кантри . Мама проигрывала эту мелодию достаточно часто, и я запомнил, что она была на той же пластинке, что и «Со мною всегда небеса».
Это было все равно что найти в лесу ветки, небрежно сложенные в стрелку. Это случайность или сделано с какой-то целью? На что это указывает? Для большинства людей это не имеет значения – стрелка есть, и вы идете туда, куда она указывает. Я пошел в магазин и заплатил десять крон – столько стоила пластинка, – после чего вернулся домой более быстрыми шагами.
Не стало ни радостнее, ни грустнее, когда я слушал песню, я не понял ничего такого, чего не понимал раньше, но, сидя на полу перед проигрывателем, я все-таки испытывал временное чувство взаимосвязи.

Жизнь всегда баловала меня,
Подумайте сами, как я богат.
Не могу припомнить, чего у меня нет.

В тексте было ощущение прощания и подведения итогов, как будто кто-то сидел в отправляющемся поезде и махал рукой, прощаясь с чем-то, что было приятно, но уже прошло.

Кто-то любит меня там, в небесах,
Иначе бы не одарил так щедро.
Почему именно меня?
Как мало мы понимаем.

Под последней строкой я мог бы смело подписаться. Я привычно прослушал песню много раз, пока не наступил вечер. Рана в руке начала болеть, и, когда я нажимал на нее, сочилась сукровица. Промыл ее снова и сделал повязку. Сварил кастрюлю риса, вылил в него банку черных бобов и съел, сидя на полу спиной к столу. Пересчитал свои деньги. Несколько раз поплакал. Когда закончил плакать, снова начал слушать песню. Без четверти семь оделся в свою лучшую белую рубашку и брюки от костюма, после чего спустился в прачечную.

* * *

Единственным, кто уже пришел, была Петронелла. Она сидела на стуле и обмахивалась газетой. Наверное, ей стоило огромных усилий прийти, потому что она весила примерно на тридцать килограммов больше, чем при нашей первой встрече. На подлокотник кресла вываливались ее круги жира.
Когда я вошел, она с грустным видом повернулась ко мне и сказала:
– Это невозможно.
– Что невозможно?
– Жить. Невозможно жить. Без.
– Нет. Это сложно.
Петронелла покачала головой, и мягкий мешок жира под ее подбородком закачался из стороны в сторону. Она сказала:
– Не сложно. Невозможно. Не получится.
– Должно получиться.
– Почему?
Я тоже задавал себе этот вопрос, не придя ни к какому ответу. Зачем жить? В конце концов, все зависит от того, считаете ли вы альтернативный вариант привлекательным или нет. Может быть, от чего-то еще. Я сказал:
– Если в лесу лежит стрелка. То ты идешь по ней. Просто потому, что она там есть.
– Что ты имеешь в виду?
– Не знаю. Мы здесь.
– Я не хочу быть здесь.
Один за другим к нам присоединились остальные, пока не собрались все. Некоторые выражали чувства того же характера, что и Петронелла, но только Гуннар проявил ту же степень отчаяния. Повязка покрывала его левую руку. Он не поставил под сомнение мое сообщение по телефону и после разговора со мной вышел на кухню на своем рабочем месте, включил плиту на максимум и положил на нее руку. Теперь он находился на больничном на неопределенный срок.
Сусанна, Оке и Эльса были больше похожи на меня. Они как будто хоронили родственника, но, по крайней мере, это были не их собственные похороны. Эта жизнь закончилась, но, в отличие от Петронеллы и Гуннара, они могли принять во внимание, что, возможно, есть еще и другая, хотя сейчас ее было трудно разглядеть.
Мы открыли дверь в душевую, где белое в ванне самостоятельно двигалось, как какое-то существо, заключенное в толстый слой резины и дергающее конечностями в поисках выхода.
– Что происходит? – спросила Эльса, стоя рядом со мной.
– Понятия не имею, – сказал я. – Это меняется. Все меняется. Это кончается.
Мы потушили свет в прачечной, заблокировали дверь, просунув метлу через ручку, и сгрудились вокруг ванны. Пришлось помочь Петронелле опуститься на колени. Мы смотрели друг на друга, и в комнате настолько сгустилась наша грусть, что над головами повисла седьмая невидимая фигура. Мы порезали руки и прижали ладони к белому.
Кровь текла тонкими струйками, собиралась в лужицы, из которых как под осмотическим давлением всасывалась в поверхность, похожую на кожу. Но ничего не происходило. Мы не перенеслись.
Гуннар хлопнул рукой, так что белая масса задрожала, и закричал:
– Давай! Давай! Еще один  раз!
Как будто его мольба была услышана, забрезжил луг, а затем все снова исчезло. Мы склонились вокруг края ванны.
– Нужно больше крови, – сказал я. – Ему нужно больше крови.
– Откуда ты знаешь? – спросила Сусанна.
– Я ничего не знаю. Просто догадываюсь. Если у кого-то есть более точное предложение, не стесняйтесь делиться.
Ни у кого не было лучшего предложения. Я снова наклонился над краем и поставил острие ножа на то место, где начиналась одна из линий крестообразного рубца. Несмотря на то, что я много раз причинял себе боль, я почувствовал сопротивление. С одной стороны, это будет рана гораздо больших размеров, чем раньше, и будет действительно больно, а с другой стороны, я разрушу то, что тело залечило.
Я стиснул зубы и начал разрез. Первые несколько сантиметров дались легко. Нож был острым, и не нужно было сильно давить, чтобы проткнуть кожу. Потом наступила реакция. Раньше я просто делал разрез, а потом опускал руку и путешествовал. Теперь чувствовал, как нервы протестуют и через руку доносят колотящуюся боль и отвращение до мозга, который кричит: «Стоп, стоп!» 
Я не остановился. Шрам тянулся на верхней стороне руки, поэтому не было риска разрезать артерию. Это было просто мясо, которое нужно было разрезать и выпустить сок жизни. Когда я дошел до запястья, то прикрыл глаза и прищурился, притворяясь, будто то, что находится передо мной, это просто кусочек бледной плоти, который я разрезал.
Другие чувства обмануть не удалось. Рот наполнился вкусом ржавого железа, и я услышал, как капли падают в ванну. Левая рука онемела и неохотно заканчивала свою работу, поэтому я сильнее обхватил рукоятку и начал двигать нож обратно к локтю крестообразным движением. Когда разрезы пересеклись, я тяжело дышал и продолжал делать разрез по направлению вверх.
Вся рука теперь была залита кровью, так что я даже не мог видеть шрам и заканчивал резать последние сантиметры вслепую.
Отпустил нож, позволив ему упасть на пол, положил пульсирующую, горящую руку на поверхность и почувствовал, что рука прилипает к ней, как будто ее тянет слабый магнит или что-то засасывает. Сквозь полузакрытые веки я увидел, что соседи тоже подняли свои ножи и резали себя дольше и глубже, чтобы белый цвет окрашивался красными потоками. Только когда изменилось освещение, я открыл глаза. Мы были на лугу.

* * *

Гуннар бежит, вздымая руки к небу. Его крики так же торжественны как и боль. Чернота на горизонте ближе, чем когда-либо, и мы словно находимся на дне мешка, который медленно завязывают У моих ног кольцо, которое носил Ларс, и его золотые пломбы. Все остальное потерялось и пропало. Я оставляю все лежать как есть. 
Мы делаем все, что можем и что любим делать в этом месте, только более интенсивно и долго. Мы находимся в своих настоящих телах, мы боремся, обнимаемся, танцуем и наслаждаемся, как будто это последние минуты перед попаданием бомбы после чего все закончится. 
Мы никогда не оставались в поле так надолго – и достигаем точки, когда наши луговые тела также истощаются. Я, Оке, Сусанна и Эльса по-прежнему лежим на спине в траве. Только дети в теле Эльсы продолжают двигаться, и их хихиканье поднимается в небо. 
Я поворачиваю голову и вижу, как толстая дама Петронеллы движется во тьму. Она проходит всего несколько шагов, прежде чем ее тело падает под собственным весом. Пытается встать на ноги, но без опоры может только переваливаться со стороны на сторону, как выброшенный на берег кит. 
Мы знаем, что она пытается сделать и почему, поэтому встаем и помогаем ей. Оке, сильнейший, хватает ее за оба запястья, а Сусанна и я берем за ноги. Луговое тело Эльсы, как и тело Петронеллы, не в состоянии сделать что-то большее, чем просто существовать. Она тащится за нами, пока мы тянем Петронеллу в темноту общими усилиями. 
Чем больше мы приближаемся, тем сильнее чувствуем тягу. Тьма тянет к себе наши тела, но только Петронелла отвечает на зов. Мы не знаем, что там, но Петронелла отказывается возвращаться в обычный мир. Все что угодно лучше, чем это. 
Толстая дама весит несколько сотен килограммов, и это прекрасно, и даже с этим мы справимся. Я направляю магию, чтобы ее левитировать, и это немного помогает, но до конца я не могу ее поднять. Мои силы иссякают. Мы волочим и тащим ее по траве, и ее жир шевелится под растянутой кожей. 
Тьма четко очерчена и действительно поднимается, словно стена из земли, и скрывает часть неба. Когда мы в нескольких метрах от темной стены, мы не смеем и не можем идти дальше. Бессильно сидим на траве и наблюдаем за тем, как толстая дама ползет и катится вперед, подтягиваясь на пальцах, которыми вцепляется в землю. Мы слышим ее шепот: «Спасибо», – прежде чем она исчезает в темноте с глубоким вздохом. 
Последнее, что я вижу перед тем как мы переносимся, это Гуннар, который бежит к нам через луг. Потом мы возвращаемся в душевую. 

* * *

Мы не знали, как долго мы отсутствовали. Лампочка в потолке перегорела, и в комнате было темно. Наши тела были физически истощены, и единственное, что нам удалось сделать, – это выползти в прачечную. Я преодолел порог последним, повернулся назад и прошептал в темноту: «Петронелла? Петронелла?», не получив ответа. Я не мог различить ее фигуры на фоне света, который просачивался через окно во двор. Она была не здесь, как ей и хотелось. Я снова закрыл дверь и запер замок, прежде чем отползти и рухнуть спиной на сушилку.
Я слышал, как другие дышат в темноте, видел их контуры, когда они сидели без сил, прислонившись к стенам или машинам. Все закончилось. Мы перенеслись в последний раз. Тело Гуннара сотрясалось от рыданий – он сидел, опустив голову между колен. Он был на пути к тьме, но не успел.
Теперь он был обречен жить в этом мире, и я не думал, что это продлится долго.
Разрез на моей руке был очищен, и края раны начали затягиваться. Нас не было долго. Я пытался подумать о чем-то на тему «а что теперь?». Но не мог себе представить ничего, кроме темной стены и исполненного значения звука мотора в музыке «Stripped». Единственно разумным и возможным было то, что этот конкретный момент будет длиться вечно. Из этой комнаты, где безостановочно рыдал Гуннар, не было выхода. Возможно, я несколько раз провалился в сон. Несмотря ни на что, набрал достаточно сил, чтобы подняться на ноги, но тут раздался стук. Кто-то хотел попасть в прачечную.
– Сколько времени? – прошептал я Оке, единственному, кто носит часы, насколько я знал.
Еще раз постучали, прежде чем Оке ответил. Половина двенадцатого. Никто никогда не мылся в это время, и это даже не разрешалось. Я подошел к двери и потрогал метлу, не зная, что делать.
Только когда в дверь постучали в третий раз, я понял, что звук исходит не от входной двери, а из душевой. Кто-то был там и хотел, чтобы его выпустили. Я задержал дыхание и стал искать глазами других. Я был на сто процентов уверен, что Петронеллы там не было, когда я выходил из комнаты. Тэт, кто стучал, прибыл… недавно.
До этого момента мы контролировали ситуацию, или, по крайней мере, она была предсказуемой, ведь даже приход тяжелого наркомана предсказуем. Наркоман может быть потерян в глазах общества, но все еще знает, чего должен придерживаться. Это было что-то новое, такого последствия нашего путешествия мы еще не обсуждали. Что-то было сотворено. 
Мы смотрели друг на друга. Никто не двигался. Дверь толкали, и она гремела, когда замок стукался о крепление. Я зажег лампочку в потолке и прошептал:
– Что будем делать?
В других обстоятельствах Эльса, Сусанна, Оке и Гуннар выглядели бы смешно, потому что все четверо сидели совершенно одинаково: с закрытыми глазами, прикрывая руками рот, как дети, которые так заигрались, что теперь хотят только оказаться дома в безопасности. В дверь снова постучали.
Что бы ни было по другую сторону двери, в конце концов оно постучало в дверь и это принесло облегчение. Это указывало на некоторую степень человеческой рациональности, даже вежливости. Извините, не могли бы вы меня выпустить, пожалуйста? 
– Это то, что было в ванне, – сказал Гуннар, голос которого все еще был хриплым от плача. – Что еще это может быть?
Я вспомнил, как раньше выглядела масса: незавершенное существо, стремившееся выбраться. Мы облили его нашей кровью и нашими мечтами, и теперь с этим было покончено. Я положил ладонь на дверь душевой и вспомнил, о чем думал после разговора с бардом: Ничто не указывает на то, что сила, находящаяся по ту сторону от нас, желает нам зла. Самое верное предположение – она к нам безразлична. 
Это было чистое предположение. Почувствовав, как дверь вибрирует под ладонью, когда в нее снова постучали, я не был так уверен. Взял замок в руку и посмотрел на других, чтобы получить инструкции. Кивнул только Гуннар. Я глубоко вздохнул, повернул ключ и вынул замок, затем отступил от двери, которая медленно открылась.
То, что вышло из прачечной, имело человекообразный вид – но и только. Сначала у меня сложилось впечатление, что это абсолютно белое существо без каких-либо особенностей, затем я подумал, что оно похоже на Мартина Гора из «Депеш Мод», потом – на ужасного полицейского, которого я видел, когда мне было двенадцать лет. Прежде чем я успел испугаться, оно снова изменилось и стало выглядеть как Улоф Пальме, после чего снова стало блестящим и белым – всего лишь пара больших глаз и рот.
Я слышал, как кто-то в комнате начал задыхаться, и не знал, происходит ли это из-за многогранной формы существа или из-за того, что оно держит в правой руке револьвер, который Ларс уронил в ванну. Я стоял перед ним в двух метрах и поднял руки – показать, что я сдаюсь, если оно хочет, чтобы я сдался.
Ничто на это не указывало. Образ, который находился в постоянной трансформации, казался таким же потерянным, как и мы, переводил взгляд с одного из нас на другого, и его черты лица менялись в зависимости от того, кто на него смотрел. Множество лиц сменилось в том месте, где было его лицо, но чаще всего мелькало лицо Улофа Пальме.
Я осторожно двигался в сторону, пока не оказался рядом с остальными, и опустился на пол. Существо все еще стояло, мы все глядели на него, и на его лице продолжали сменяться маски. Затаив дыхание, Эльса сказала:
– Оно пытается определиться.
– С чем?
– С тем, что мы хотим увидеть. Кто мы такие.
Я рассмотрел лицо существа, которое теперь украшал характерный нос Улофа Пальме, а вокруг то появлялись, то исчезали морщины, в зависимости от возраста, который оно хотело воссоздать. Если существо было того же характера, что и луг, и возникло из нашей крови и наших желаний, то теперь оно пыталось найти форму, которая была бы не индивидуальной, а коллективной, нашим наименьшим общим знаменателем и нашим движением. Становилось все более очевидным, что это будет Улоф Пальме.
Я только что упомянул лицо. Даже телосложение существа и одежда, которую оно носило, менялись, как быстро прокручиваемое видео, и от этого кружилась голова. Я закрыл глаза и прижал руки к векам, чтобы затолкать обратно начинающуюся головную боль. Мозг был как мешок с песком, набравший слишком много впечатлений и собирающийся треснуть и пролить или просыпать свое содержимое. Я слышал, как кто-то встал рядом со мной и смог открыть глаза достаточно, чтобы увидеть, что происходит. Гуннар стоял прямо перед существом, оно уже почти превратилось в Улофа Пальме, который был нашим тогдашним премьер-министром; на существе были брюки из корда и полупальто, а рука с револьвером была спрятана в кармане. Только изредка по нему еще пробегала рябь другой внешности.
Гуннар сделал шаг вперед, вытянул руки, и на мгновение показалось, что он собирается сломать существо. Затем я увидел, что он разорвал свои раны и снова истекал кровью из обеих рук, заключив Улофа Пальме в свои медвежьи объятия.
Некоторое время они стояли неподвижно, а затем Гуннар начал погружаться в то, что обнимал. Как будто утопая в жидкости, его грудь исчезла в груди у Пальме. Его плечи были откинуты назад, и он отпустил объятия, в то время как его голова погрузилась в голову другого.
Мы сидели на полу и видели, как Гуннар медленно втягивается в потусторонний мир через проход, который принял человеческий облик. Последним, что мы увидели, были пальцы его правой руки, трепещущие, как у спящего человека, прежде чем они скользнули в складку руки Пальме и пропали.
Существо выпрямилось, теперь оно не менялось. Оно смотрело на нас черными пустыми глазами, открывало и закрывало рот, как будто хотело что-то сказать, но не имело доступа к языку, чтобы это сделать.
Оно поворачивало голову взад-вперед, и было трудно сказать, на ком остановится его пристальный взгляд, но в его позе была некоторая манкость. Как будто оно искало нашей помощи, не зная, откуда эта помощь может последовать. Когда никто из нас не двинулся и ничего не сказал, существо пожало плечами, прошло к входной двери, открыло ее и исчезло во дворе.

* * *

Не думаю, что от какого-то читателя ускользнуло, к чему шло дело все это время. При взгляде назад все кажется таким очевидным. Кирпичи были на месте, и движение началось. К сожалению, такую перспективу дает лишь удаленность во времени, а в то время, когда все происходило рядом со мной, я видел только хаос и ничего не понимал.
Когда я пишу эту историю почти тридцать лет спустя, мне трудно понять свои собственные действия. Как я мог быть готов пожертвовать столь многим, чтобы бывать на лугу? Что бы я ни говорил о возвращении домой, правде и наслаждении, это всего лишь слова.

* * *

Это чувство от меня ускользает, и во время написания книги я начинал каждый день, слушая песню Лале «Мои лучшие минуты на земле», а затем, когда это было возможно, оставлял песню звучать фоном, чтобы создать настрой.
Близко-близко, очень близко, я ТАМ была. 
Она играет и сейчас, когда я это пишу, и это помогает, но все же я просто немного приближаюсь к тому, что было. Я больше не там, и, может быть, это так же хорошо. Если бы мне действительно удалось описать все идеально, тогда не нужно было бы писать больше историй, и что бы я тогда делал? В отсутствие альтернатив я, подобно Беккету, должен продолжать терпеть неудачу, и терпеть неудачу лучше.
Может показаться, что мы с соседями были удивительно пассивны в процессе, который развернулся на наших глазах. Возможно, мы и проявили пассивность, но, с одной стороны, мы были полностью истощены, а с другой стороны, существует предел, за которым происходящее становится настолько чужим, что кажется невозможным вмешиваться в него. Самолет, который врезался во Всемирный торговый центр, или цунами. Когда у вас нет опыта, соответствующего событию, самая распространенная реакция – просто смотреть и, если выживете, потом говорить: «Это было как в кино».
Увидеть, как белое существо усердно присваивает сущность Улофа Пальме, а затем поглощает одного из моих соседей, – для того, чтобы справиться с этим, у меня не было инструментов, и поэтому я, как и другие, просто сидел там и позволил этому случиться. Когда существо покинуло нас и мы снова услышали, как хлопнула дверь во двор, мы остались там молча сидеть.
Как и прошлой ночью, развитие событий здесь приобретает сказочный характер. Я так ужасно устал, и если уж и дальше сравнивать мозг с мешком песка, то мне казалось, что он лопнул и просыпал свое содержимое мне под веки. Не помню, чтобы мы что-то говорили друг другу, не могу вспомнить, как я вернулся домой, но в ту ночь я хотя бы вытащил матрас, прежде чем заснул.

* * *

В какой-то момент на рассвете я проснулся. Если накануне вечером я чувствовал себя так, словно повалялся в крапиве, то теперь у меня на руке будто пировала армия красных муравьев.
Я моргнул, увидев серый свет, который просачивался между жалюзи, и стал молить Бога, чтобы он позволил мне уснуть. Следующий день будет достаточно сложным, даже если удастся нормально выспаться. Я подтянул колени к животу, высунул правую руку из-под одеяла, чтобы не повредить рану, и сумел снова обнять тьму.
Было уже два часа дня, когда я снова всплыл на поверхность. Я лежал, натянув одеяло до носа, и чувствовал себя не так плохо, как ожидал. Я был опустошенным и обессиленным, но мара, которая, как я думал, запустит в меня когти, как только я приду в сознание, держалась на расстоянии, да и от боли в руке остался только один зуд. Я посмотрел на рану между большим и указательным пальцами, на рану на коже предплечья – и почувствовал радость, что я больше не причиню себе вреда, что все кончено.
Я перевернулся на бок, запустил проигрыватель и поднял иглу: «Со мною всегда небеса», а затем встал и наполнил кофеварку. После прослушивания песни и четырех чашек кофе выключил проигрыватель, взял пластинку и сломал ее на две части, выбросил их в мусорное ведро, затем оделся и вышел.
Стоял прекрасный день, воздух был морозным, а небо – высоким и чистым. Как человек, который долго носил солнцезащитные очки, а теперь снял их, я моргал от света и оттого, что все было четко видно. Ярко сияли цвета автомобилей, которые были припаркованы на склоне холма за воротами, а квадраты окон, покрытые инеем, отражали солнечный свет в таких оттенках, которые я давно не замечал.
Рискну показаться занудой, но все, что произошло до того момента, было похоже на сон в лихорадке, от которого я сейчас пробудился. Я шел по Лунтмакаргатан и наслаждался ощущением, что у меня есть ноги, которыми можно ходить, и ступни, на которых можно стоять. Я ценил земное тело, которое казалось мне таким лживым и достойным презрения. Со временем все бы устроилось, но сам факт того, что я хотел жить, превосходил все ожидания.
Улица Свеавэген утопала в огнях, и, пройдя пару сотен метров, я зашел в кафе, где никогда не бывал, выпил кофе с молоком и съел булочку с корицей, читая забытую кем-то «Дагенс нюхетер». Я не следил за новостями в течение нескольких месяцев, и, пока я сидел в своей скорлупе, произошло очень много чего. Фердинанд Маркос бежал с Филиппин, а Горбачев подписал приговор брежневской эпохе. Во многих частях мира наступало просветление. В конце концов, даже удалось запустить спутник «Викинг».
Я бродил по Свеавэген и прошел кинотеатр «Гранд», где показывали «Братьев Моцарт», но решил, что это не мой тип фильмов. Я пошел в «Макдоналдс» и съел комбо с бигмаком, а потом вернулся домой.
Проходя мимо строительных вагончиков и закрытого входа в метро, я посмотрел на лестницу рядом с Брункебергским туннелем. Небо потемнело, и тело стало легким. Рядом с чугунной табличкой внизу лестницы стоял тот самый полицейский. Я замер на том же месте, где стоял, сунув руки в карманы пальто, и был готов в любую минуту бежать к своим воротам. Наблюдал характерное мерцание на его лице, безжалостность его темного взгляда. Как только я рассмотрел фигуру, она превратилась в белое существо без каких-либо особых примет. Табличка загораживала его руки, и не было видно, есть ли у него все еще револьвер.
Лицо было повернуто в моем направлении, и, когда я вошел в ворота и остановился у подножия лестницы, меня пронзила дрожь. Я не знал, как пахнут гниющие трупы, но слабый запах клубничного мороженого, смешанный с запахом фекалий, который стекал с верхнего этажа, вряд ли был чем-то другим, поэтому я поспешил во двор на свежий воздух.
Вечеринка закончилась, остались мусор и незваный гость, который отказался идти домой. Когда я открыл дверь и посмотрел на темную каморку и лежащий на полу матрас, я решил съехать. Не хотел больше страдать – а это было не что иное, как страдание, хотел освободиться, начать все сначала, забыть.
Я провел вечер, читая Беккета. Думаешь, что сыт по горло, но на самом деле такое бывает редко. 

* * *

День, который навсегда изменит Швецию, для меня начался со звонка арендодателю. Существовал двухмесячный срок уведомления о прерывании нашего несуществующего контракта, но мне очень повезло. С одной стороны, кто-то заинтересовался флигелем, и я мог съехать через две недели, а с другой стороны, в Кунгсхольмене была свободная однокомнатная квартира, если мне интересно. Мне было интересно, и я готов был прийти и посмотреть ее в тот же день.
Я положил трубку, а в груди начала прорастать надежда. Может быть, можно было оставить все позади и поставить скобки вокруг этой части моей истории. Выпив кофе и позавтракав, я сделал еще один шаг к освобождению: в первый раз за месяц сел в метро.
На платформе я специально отступил от пожилого человека, стоящего в полуметре от края до путей. Стрела света пронеслась по рельсам, дуновение ветра взъерошило мои волосы, а затем со стороны станции Т-сентрален из туннеля с грохотом выехал первый вагон.
На губах появилась улыбка, руки сами по себе взмахнули, и с оттенком сладострастия я увидел изумленное выражение лица маленького человечка, когда он упал на пути и превратился в фарш под колесами. В решающий чудовищный момент мне показалось, что это действительно произошло, но на самом деле мне удалось вовремя остановить руки и крепко прижать их к животу. Мужчина зашел в поезд, ничего не заметив, и я последовал за ним.
Монстр все еще жил в моем теле, и с этим приходилось иметь дело. Чтобы держать его под контролем, нужны стратегия и дисциплина. Хотя это и заняло несколько лет, но, возможно, именно во время той поездки в метро было заронено первое зерно того, что впоследствии стало моей повседневной работой. Написание историй о монстре – это тоже один из способов успокоить его.
Я вышел на станции Фридхемсплан и отправился на улицу Сварваргатан, где мне показали маленькую запущенную квартиру, которая должна была стоить четыре тысячи в месяц. Я сразу согласился. Там было большое окно с видом на канал Карлбергсканален, в комнате было светло. Здесь я смогу стать другим.
Когда я вернулся в дом на улице Лунтмакаргатан, я уже мысленно оставил его. Если бы можно было съехать в тот же день, я бы так и сделал. Запах на лестничной клетке стал еще отчетливее теперь, когда я его уловил, а может, просто усилился. Как бы я ни скучал по соседям и тому, что у нас было, я не хотел здесь оставаться. С этим было покончено.
Инфекция отступила от раны, и на правой руке начала образовываться крестообразная корочка. Мне как-то удалось разрезать кожу по старым линиям, но шрам, вероятно, должен был стать еще больше, чем раньше. Я должен жить с этим, а также со многим другим. Я открыл оба окна и провел остаток дня за уборкой.

* * *

Вечером я решил пойти посмотреть комедию в кинотеатр «Сага». Во время уборки удалось привести себя в состояние такого энтузиазма и веры в будущее, что я даже не думал о посетителе из другого мира, пока не прошел мимо стройки на Туннельгатан и не наткнулся прямо на него. Многие люди, идущие по Свеаваген, могли наблюдать его, и никто, казалось, не находил ничего странного в белой фигуре, которая смотрела на витрину «Декоримы», потому что каждый видел то, что хотел увидеть. Обычный человек, которого привлекла вывеска, не более того.
Внимание существа было направлено на зеркало, которое висело внутри витрины. Я пробрался к стене дома напротив, чтобы пройти за его спиной и избежать взгляда темных глаз, устремленных на меня. Когда оказался позади него, то бросил взгляд через плечо в зеркало. Увидел себя стоящим в нескольких метрах позади Улофа Пальме, а когда взгляд снова скользнул назад к существу, оно приняло тот же вид, что и в зеркале, – это, как я полагал, соответствовало его представлению о самом себе. Наши глаза встретились в зеркале, и бессилие темными волнами преследовало меня, когда я свернул на Свеаваген и продолжил движение по Кунгсгатан.
Чувство опасности витало в теле и помешало наслаждаться фильмом, который наверняка был очень веселым.
Взрыв смеха пронесся по залу, когда персонаж фильма выгуливал свернутый плед, словно это была собака, но меня вместо смеха пробрала дрожь, и я плотнее закутался в пальто.
Фильм закончился после одиннадцати, и я пошел в «Мон Шери», чтобы согреться за чашкой кофе, но, сидя за маленьким столиком, я не переставая качал ногой. Было чувство, что мне что-то нужно сделать, но я понятия не имел, что именно. Я пытался думать о квартире на Сварваргатан, о будущем, но ничего не помогало, и в двадцать минут двенадцатого волнение заставило меня вернуться на улицу.
Это было как в стихотворении Тумаса Транстрёмера «До мажор», но наоборот. Город наклоняется, люди улыбаются за поднятыми воротниками, все идет к тону «до». Все наоборот, кроме наклона. Я подошел к Кунгсгатан, и мне казалось, что все мрачно смотрят на меня и осуждают меня, а фоном звучал шум двигателя из «Stripped», неутомимо работающий мотор. Каким-то образом я был связан с существом из другого места, и его бессилие и ненависть к себе в этом мире нашли отклик и в моем мозгу, который помог создать его.
Дрожь продолжала пробирать тело, когда я повернул на Свеавэген. Я взглянул на «Монте-Карло» и подумал о том, не пойти ли мне и не напиться там в хлам, но воспоминание о человеке, который пнул Томаса, а потом ткнул в меня пальцем, заставило отказаться от этой идеи. Опустив руки в карманы, я продолжил путь к Туннельгатан, надеясь, что существо исчезнет.
Когда я увидел, что его нет перед витриной, я на мгновение испытал облегчение, но когда посмотрел в северном направлении вдоль Свеавэген, увидел, что он приближается ко мне в образе Улофа Пальме. Непостижимо, но к нему присоединился другой человек, и понадобилось несколько секунд, чтобы узнать Лисбет Пальме.
Шум мотора гудел в голове, как будто он переместился в собор, и тут я понял, что человек, который был в десяти метрах от меня, и есть настоящий Улоф Пальме со своей супругой, а тот Пальме, который материализовался из тени из арки за их спиной, был другим.
В голове свистело и пело, так что я едва услышал звук выстрела из револьвера Ларса, потом Улоф Пальме упал на мостовую, а Лисбет обернулась ко мне, ища помощи. Я увидел существо, чье лицо опять стало мерцать, оно положило ладонь в кровь, которая вытекала из тела премьер-министра, и внутри своей головы я закричал: «Беги!»
Расплывчатая фигура выпрямилась и побежала по Туннельгатан. На Свеавэген останавливались автомобили, и люди потянулись к лежащему телу, а я отступил в сторону Кунгсгатан. Мотор продолжал стучать, и я сам хотел убежать, сбежать, исчезнуть, но заставил себя спуститься в вестибюль станции Хёторгет, где походил между магазинами. По спине тек пот.
Люди сновали в вестибюле, как будто это был обычный вечер пятницы, а между тем застреленный Улоф Пальме лежал прямо у них над головами. Когда я снова поднялся на Кунгсгатан, мимо проехал полицейский патруль, но люди все еще разговаривали и шутили, и их картина мира оставалась нетронутой.
Вот вопрос, который будет преследовать меня до сих пор и который мучил меня, когда я поднимался по лестнице на улицу Мальмшильнадсгатан: почему существо выстрелило? Было бы здорово, если бы я мог ответить на вопрос, который задавали многие люди, потому что это могло бы способствовать смягчению и исцелению нашего общества, но я не знал ответа тогда и не знаю сейчас. У меня есть лишь предположение. Важным элементом существа было самоубийство Ларса с помощью вида оружия, что с того вечера стало известно как оружие Пальме. Оно ненавидело себя и не хотело быть в этом мире. Возможно, вид человека, которого оно воспринимало как самого себя, побудил убить и уничтожить самого себя. Или оно просто искало крови. Я не знаю.
Когда я повернул на Апельбергсгатан, единственной моей задачей было дотащиться домой, запереть дверь и скорчиться в темноте. Надежда на то, что я могу оставить все позади, разбилась, и я знал, что никогда больше не буду по-настоящему свободным.
Сирены были слышны повсюду, и когда я добрался до Лунтмакаргатан, то увидел полицейского, бегущего по Туннельгатан в направлении лестницы. Только тогда я всерьез смог осмыслить невероятное и сформулировать фразу: в премьер-министра Швеции стреляли.  Выжил он или нет, но вскоре повсюду будут толпы полицейских, и я поспешил к воротам.
Сердце замерло, и я вскрикнул, когда увидел существо, стоящее в дверях с револьвером в руке. Я хотел бежать, но не смел. Куда мне бежать? Я был там, когда раздались выстрелы, и люди видели меня. Если какой-нибудь полицейский до меня доберется, то допросу не будет конца, а что я скажу?
Звуки сирен усилились, и времени на «если» и «но» не было. Я взглянул на оружие и, повернувшись спиной к существу, чтобы ввести код ворот, прикусил губу, готовый к выстрелу, к жгучей боли в спине. Но выстрел не последовал, боли не было. Я схватил существо за руку и потянул за собой в ворота.
Мы прошли подъезд с трупным запахом и вышли во двор. Рука, вокруг которой были сплетены мои пальцы, имела твердую поверхность и мягкое содержимое, уступающее давлению, как упаковка коричневых бобов в виде пластиковой колбасы. Когда я шел через двор и тащил убийцу Улофа Пальме за собой, в голове проносились мысли.
Ты не знаешь, что он мертв. 
Нет, но что-то было в том, как он упал, – без сопротивления и без всякой попытки смягчить падение, это заставило меня опасаться худшего.
Дрожащими руками я достал ключи, отпер дверь и втолкнул существо в прачечную. Я не хотел дотрагиваться до его желеобразного тела больше, чем нужно, поэтому, открыв дверь в душевую, поднял водосгон, которым пользовался, чтобы убить чайку, и загнал существо в темноту. Прежде чем оно успело обернуться и посмотреть на меня, я закрыл дверь и запер ее на замок.
Я увидел футболку охотников за Пальме, висящую на стене. Волна вины окатила меня и вытолкнула обратно во двор.
В тот момент мне казалось, что именно я лично убил Пальме, и в некотором смысле так и было. Согнувшись, я проскользнул через двор в свою каморку и включил телевизор.
Ничего. По радио тоже ничего. Я лежал на полу и смотрел в потолок, не в силах что-либо сделать или подумать, а на канале «P3» играла музыка. Время шло. Было десять часов, когда прозвучало несколько звуковых сигналов и появился мужской голос. Будто бы с трудом читая по бумажке вслух, голос произнес: «Премьер-министр Швеции Улоф Пальме мертв. Он был застрелен сегодня вечером в центре Стокгольма…»
Дрожь вернулась и охватила все тело. Я взял бежевое пальто, запихнул его в пластиковый пакет и вынес во двор. Атмосфера в воздухе была другой, ночное небо было другим, как будто мы все находились теперь под водой и должны были двигаться сквозь воду. Я бросил пакет в мусорный контейнер и пошел в прачечную, открыл ее и направился в душевую. Если существо хотело застрелить меня, оно должно было это сделать.
Оно исчезло вместе с оружием, и в комнате витал слабый дым. Как ребенок в шалаше, существо ушло в себя: дверь, которая выходит через дверь. Я глубоко вдохнул и позволил дыму проникнуть в легкие.
Даже не могу сказать, что путешествовал. Дым был настолько рассеянным, что его хватило только на то, чтобы взглянуть на луг с высоты птичьего полета. Я увидел траву под собой и голубое небо над собой. Белое существо ходило по лужайке. Револьвера не было видно – возможно, он остался в темноте. Последним, что я увидел перед тем, как картинка исчезла, был Гуннар, горящий сосед: он бежал по полю вдоль тропинки, которая лежала под прямым углом к пути белого существа.
Затем я вернулся в душевую, где от всего, что происходило, осталась только кровь на эмали ванны, на стенах, на полу. Я вышел в прачечную, взял швабры, ведра и щетки и начал уборку. Когда рассвет заскользил по крышам, даже следов не осталось.

Эпилог

Я пристально следил за новостями после убийства. Один из револьверов, которые демонстрировал Ханс Холмер, вертя на указательных пальцах, был идентичен использованному оружию. Был произведен облет города, чтобы обыскать крыши. Я мог бы уберечь их от множества усилий, но знал, что не стоит и пытаться.
Фотороботы и противоречивые свидетельства о внешности убийцы были взаимоисключающими. У каждого была своя картина того, как выглядел убийца, и именно этот образ они видели, когда смотрели на белое существо. Намного позже несколько свидетелей, включая Лисбет, согласятся с тем, что видели человека по имени Кристер Петтерссон, и это меня не удивило. Если бы я был вынужден представить себе убийцу, он бы выглядел примерно так.
Двенадцать свидетелей убийства были в итоге установлены и допрошены, пропал бесследно только тринадцатый свидетель, которого другие свидетели видели на месте происшествия. Мужчина в бежевом. Полиция даже не проверила урны вокруг места убийства и тем более мусорные контейнеры. Когда через некоторое время они постучали в дверь, я уже собирался сбежать, но они не заметили, как у меня колотится сердце, когда я говорил, что ничего не видел и не слышал.
Я никогда больше не разговаривал ни с кем из своих соседей. Когда однажды мы с Оке встретились во дворе, мы даже не кивнули друг другу. Я видел по его глазам: благодаря своей связи с существом он тоже узнал о том, что произошло, и не хочет об этом говорить.
Пара мертвецов была найдена через день после убийства; полицейские, должно быть, скрыли обстоятельства их смерти, чтобы не вызывать ненужных пересудов, но уже тогда они понимали: супруги были мертвы слишком давно, чтобы иметь какое-либо отношение к убийству.
Выявлялись возможные мотивы, шведские и иностранные группировки, которые могли бы стоять за этим преступлением, и через все это проходил красной нитью единственный вопрос, который становился все отчетливее: почему? Почему? 
Как я уже сказал, у меня нет простого ответа. В течение почти тридцати лет я размышлял над тем же вопросом, исследуя свои мотивы и мотивы своих соседей, из-за которых мы встали на этот путь, чтобы использовать хаотичную возможность, которая в конечном итоге и стала причиной трагедии. Ответ, к которому я пришел, парадоксален, как часто бывает с ответами на сложные вопросы: наше стремление к единению возвысило Улофа Пальме, но оно же его и убило.